Церковная и государственная политика в конце IV в. Феодосий Великий. Дело о жертвеннике Победы, Иммиграция варваров. Принятие их на службу империи
Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







Церковная и государственная политика в конце IV в. Феодосий Великий. Дело о жертвеннике Победы, Иммиграция варваров. Принятие их на службу империи





 

 

Кратковременное царствование Юлиана прошло как страшный ураган, мало затронув Запад. Существенного вреда христианской Церкви и в восточной половине империи оно не могло нанести уже вследствие недостаточной обдуманности и малой последовательности сделанных Юлианом распоряжений, а равно и потому, что местные власти не имели времени применить их на практике. После Юлиана не было охотников поддерживать его церковную политику.

Во второй половине IV в. самым выразительным явлением в области религиозной жизни было разделение христианского мира на два враждебные лагеря: исповедников Афанасиева учения, т.е. никейского символа, и приверженцев учения Ария. Особенно ревностным защитником арианства на Востоке был император Валент (364–378), о котором до сих пор свидетельствует водопровод его имени. Ко времени трагической смерти его все епископские кафедры находились в руках ариан, даже кафедра константинопольская замещена была арианином Димофи‑лом. Положение внушало серьезные опасения еще и потому, что кроме численно и официально преобладавшей арианской партии, на Востоке было еще значительное число разных сект и учений, образовавшихся на почве философских воззрений на существо тогдашнего христологиче‑ского вопроса. Со смерти Константина занявшая господствующее в империи положение христианская Церковь более 40 лет была разъедаема внутренней враждой, что не могло не унижать ее в глазах приверженцев языческого культа. В 379 г. западный император Грациан назначил своего полководца Феодосия августом, т.е. сопричислил его к императорской власти и дал ему в управление восточную половину империи. С тех пор судьбы Востока в политическом и церковном отношении стали направляться к одной цели, и произведенные в конце IV в. государственные и церковные реформы соединены с именем Феодосия, получившего прозвание Великого.



В церковном отношении деятельность Феодосия может быть рассматриваема с двоякой точки зрения: а) по отношению к старой римской религии, б) к разнообразным сектам и учениям среди христиан. В том и другом смысле Феодосии держался идеи религиозного единства и во всех отношениях давал преимущества христианству пред язычеством и никейскому символу пред арианством и другими учениями. В этом отношении законодательные его акты отличаются редкой ясностью и определенностью. С прибытием в Константинополь в 380 г. он прежде всего озаботился устройством церковных дел. Господствующее положение занимали, как выше сказано, ариане, которым принадлежали все церкви в столице и высшая церковная власть в лице епископа Димофила. Между тем христианская община, стоявшая на стороне никейского символа, хотя и значительная по числу, находилась в приниженном состоянии. Знаменитый Григорий Назианзин, управлявший православной общиной, собирал для богослужения свою паству в скромном частном доме, где была устроена домашняя церковь во имя Воскресения Христова – известная св. Анастасия. Феодосии немедленно и радикально по прибытии в Константинополь изменил положение дел. В 381 г. издан им знаменитый эдикт по церковным делам, которым было наложено запрещение на все религиозные собрания публичного характера, за исключением собраний приверженцев никейского символа. Признав все прочие вероучения еретическими, Феодосии по отношению к арианству выразился в упомянутом эдикте очень сильно: «Об ядовитом арианском кощунстве да не будет и слуха». Не желавшие подчиняться этому закону объявлены были вне Церкви и потеряли право иметь свои собрания. Все христианские церкви в столице и по всей империи переданы епископам, придерживавшимся никейского исповедания Этим законом положен был конец господству ариан в Церкви{1}.

В связи с этими распоряжениями, весьма решительно рассекавшими настоятельные и давно уже назревшие вопросы, Феодосии предпринял меры к немедленному созванию собора для обсуждения церковных дел. Второй Вселенский собор состоялся в Константинополе в мае 381 ι. На нем были представлены главнейшие восточные епископы, из них известнейшие были: Мелетий антиохийский, Тимофей александрийский и Кирилл иерусалимский. Председательство имел Мелетий, а по смерти его – Григорий Назианзин и затем Нектарий. Первый вопрос, предстоявший обсуждению собора, касался замещения епископской кафедры в Константинополе после удаления арианского епископа. По желанию императора и большинства членов собора епископская кафедра была предоставлена Григорию Назианзину, но ненадолго, т.к. Григорий отказался и предложил вместо себя Нектария. В догматическом отношении этому собору принадлежит окончательное решение вопроса о третьем лице св. Троицы и окончательная редакция второй части символа, начиная с восьмого члена веры. Деяния собора утверждены императором в июле месяце 381 г. Кроме того, второму Вселенскому собору принадлежит составление нескольких церковных канонов, из коих особенное значение получил третий канон, усвоивший константинопольскому епископу право чести вслед за римским епископом. Этот канон читается так: «Константинопольский епископ должен иметь преимущественно чести вслед за римским епископом, так как Константинополь есть новый Рим»{2}.

Не менее настойчиво и неуклонно шел император Феодосии в борьбе со старыми языческими верованиями. Хотя языческий культ уже распоряжениями Констанция был лишен государственной поддержки, будучи признан притом неразумным суеверием{3}, тем не менее он держался еще между консервативными элементами населения как в больших городах, так в особенности в отдаленных и глухих провинциях. Конечно, нельзя думать, что старая вера без борьбы уступала место христианству. Хотя попытка Юлиана оживить язычество потерпела полное поражение, но с переходом к христианскому мировоззрению соединялась такая ломка тысячелетней и гордой своими успехами культуры и верований, вошедших в плоть и кровь классического мира, что было бы трудно допустить, чтобы язычество отказалось от всяких надежд на возврат к старому.

Еще в течение целых столетий можно будет там и здесь встретить остатки приверженцев языческого культа, но для изучающего историю культурного перелома в конце IV в. любопытно проникнуть в настроение современников, ознакомиться с мотивами, руководившими приверженцами старой веры. В этом отношении трудно найти более выразительный литературный факт, чем дело о жертвеннике Победы, возникшее в римском сенате по случаю предъявленного к нему правительством требования – удалить из курии этот символ языческого культа. Вопрос возник еще при императоре Констанции, который потребовал удаления из сената статуи Победы и прекращения языческого обычая приносить перед заседаниями жертву. При Юлиане распоряжение Констанция было отменено, так что до 383 г. римский сенат, может быть наполовину состоявший из язычников, удерживал в зале заседаний символы языческой религии. Император Грациан приказал восстановить повеление Констанция относительно жертвенника Победы, но сенат отправил к императору легата в лице сенатора Аврелия Симмаха с просьбой отменить повеление. Грациан не принял миссии, чем нанес сенату сильное оскорбление.

В 384 г. сенат во второй раз решился ходатайствовать о жертвеннике, и на этот раз пред преемником Грациана, четырнадцатилетним Валентинианом. Истолкователем желаний сената был сенатор и префект Аврелий Симмах, записка которого представляет громадный интерес как памятник, бросающий живой свет на умонастроение языческой партии в занимающую нас эпоху. Действительно, нельзя без волнения слушать эту последнюю песню умирающего язычества, которое робко и жалобно просит милости у юного императора в пользу религии, которой его предки обязаны славой и Рим своим величием{4}.

После краткого вступления в этой записке читается: « Я являюсь перед вашими величествами в двояком качестве: как ваш префект ходатайствую о делах государственного порядка, а как легат сената защищаю гражданские интересы. Между теми и другими нет разногласия, ибо люди перестали уже верить, что можно довериться благорасположению придворных, если между ними нет единодушия. Можно ли допустить, чтобы частные раздоры наносили вред государству? По справедливости, сенат преследует тех, кто славе государей предпочитает личное могущество, а наша забота – быть на страже благополучия вашего величества. В самом деле, чьи интересы мы защищаем, если заботимся о сохранении древних учреждений, о законах и обычаях отечества, о славе времен, которая тем выше, если и сами императоры остерегаются нарушать обычаи предков. Итак, мы ходатайствуем о сохранении религиозного строя, в котором благоденствовало государство. Рассуждая о государствах того и другого исповедания веры, мы находим, что одна часть чтила отечественные обряды, другая, более к нам близкая, не отменяла их. Если вера, которой следовали древние, не может служить примером, то да послужит таковым попущение ближайших императоров!

Найдется ли такой малообразованный человек, который был бы равнодушен к алтарю Победы! В нем наша безопасность на будущее время и наше спасение против всего необычайного. Воздадим, по крайней мере, символу ту честь, в которой отказываем божеству. Ваша вечность многим обязана Победе и многим будет одолжена впереди. Пусть пренебрегают ею те, кому она не принесла пользы; вы же не можете отвернуться от дружественного существа, даровавшего вам триумфы. Могущество ее для всех составляет предмет желания, и никто не может отказать в поклонении тому, что признает для себя желанным. Если бы было какое оправдание для удаления религиозного символа, то следовало бы не касаться того, что служит украшением курии; Умоляю вас, предоставьте нам передать в зрелом возрасте потомкам ту святыню, которую восприняли в детстве. Обычай имеет громадную власть, поэтому и не могло долго оставаться в силе распоряжение божественного Констанция об удалении алтаря Победы. Божественная и славная вечность ваша должна позаботиться и о том, чтобы в будущем не пришлось исправлять ваши распоряжения. Где мы будем давать присягу на соблюдение ваших законов и повелений, какой религиозный обряд устрашит злую волю от дачи ложного свидетельства? Конечно, божество все наполняет, и для вероломного не найдется безопасного убежища, но присутствие священного предмета всего больше сдерживает от преступления. На этом алтаре покоится согласие всех, он знаменует общую верность, и ничто не придает большого авторитета нашим решениям, как всесильная клятва, данная в собрании сенаторского сословия. Тогда откроется свободное поле для клятвопреступлений, и об этом следует внимательно вам подумать, так как в публичной присяге кроется вся ваша безопасность.

Но, скажут, так поступил и божественный Констанций. Будем подражать лучше другим деяниям этого государя, который никогда не позволил себе повторить ошибки, сделанной предшественником. Ибо последующего исправляет сделанная предыдущим ошибка, и из порицания предшествующего рождается критика примера. Итак, да будут приняты к подражанию другие достойные деяния того же государя. Он ни в чем не нарушил привилегий священных девственниц, щедро наделял жреческие коллегии, не жалел издержек на римские религиозные торжества и по всем улицам Вечного города ходил с членами сената, весело и радостно глядел на святилища, читал на фронтонах храмов имена богов, расспрашивал о строении, восхвалял строителей. Сам следуя другой религии, нашу он сохранил для государства, ибо каждому свойствен свой обычай, у каждого свой обряд. Божественное провидение дало различным городам различных приставников; как при рождении распределяются души, так каждому народу даются определенные судьбой гении. Присоединим и пользу, которая особенно приближает к человеку богов, ибо если весь смысл вещей сокрыт, откуда же лучше исходит знание божественной воли, как не из памяти и документов о благоприятных событиях? Итак, если целая вечность придала авторитет религии, то должна быть соблюдаема верность стольким векам и почитаема вера родителей, которые имели счастье воспринять ее от своих отцов.

Вообразим, что здесь присутствует сам Рим и обращается к вам с такими словами: высокие государи, отцы отечества, благоволите принять в уважение мои годы, до каких я дошел в благочестивом обряде, и разрешите мне пользоваться отеческими священными обычаями. Сей культ подчинил всю вселенную моим законам, эти священные обряды спасли меня от Аннибала и прогнали от Капитолия сенонов. Ужели для того сохранены мои дни, чтобы на старости подвергнуться мне позору? Итак, просим, дайте мир богам, отечественным и национальным героям. Справедливо, чтобы мы были соединенными в том, чему все отдают поклонение. Все мы смотрим на те же звезды, все живем под одним небом, тот же мир обнимает нас; что за дело, каким путем кто ищет истины, и разве можно одной дорогой придти к раскрытию этой величайшей тайны!

Но это – бесполезное словопрение. Мы же обращаемся к вам с мольбой, а не спорим. Какую выгоду получила священная казна, что весталки лишены своих прерогатив? Ужели самые щедрые императоры решатся наложить руку на то, что допускали наиболее скупые? В том как бы вознаграждении за обет чистоты нужно видеть один лишь почет: как ленты на голове служат украшением весталки, так жреца отличает свобода от государственных повинностей. Речь идет о пустом имени иммунитета, потому что от расходов они гарантированы своей бедностью. Итак, те, которые отнимают у них что‑либо, еще более содействуют к похвале их, ибо по справедливости возрастает цена девства, посвященного государственному благу, если оно не имеет вознаграждения. Не старайтесь делать такой экономии с государственным казначейством: у добрых государей казна растет не на счет жрецов, а из военной добычи! И эта жалкая прибыль разве уравновешивает причиняемую ею обиду, тем более, что скупость чужда вашего обычая, но тем несчастней участь тех, у кого отнято обычное содержание.

Фиск удерживает имущества, завещанные весталкам и жрецам последней волей умирающих. Умоляю вас как жрецов правосудия, возвратите святыням вашего города то, что идет им по частным завещаниям. Да будет воля завещателя тверда и неизменна, как вырубленная топором, и да знает завещатель, что при щедрых императорах завещание его пребудет твердо, уже бывшие примеры доставляют беспокойство умирающим. Разве римская религия лишилась защиты римского закона? Какое имя дать присвоению иму‑ществ, которые никакой закон и никакой случай не делают выморочными? Получают вольноотпущенники, рабы не лишаются преимуществ, доставляемых завещаниями, только благородные девственницы и служители культа исключаются из прав по наследованию. Что за удовольствие посвящать чистое тело на службу государству и небесной защитой поддерживать вечность империи, на ваше оружие и на ваши знамена наводить благорасположенную доблесть и предпринимать за общее благо молитвы, если не пользоваться общими с другими правами?

Пусть не подумает кто, что я защищаю только религиозный вопрос. Нет, из нарушений подобного реда произошли все несчастия в римском государстве Древний закон почтил скромным обеспечением и справедливыми привилегиями девственных весталок и служителей богов. В неприкосновенности это преимущество оставалось до тех пор, пока жалкие банкиры не обратили идущие на содержание священной чистоты средства в плату низшим служителям. Следствием этого был общий голод, и скудная жатва обманула ожидания провинциалов, но вина не в земле, нельзя жаловаться и на ветер, не спорынья повредила посевам, и не сорные травы убили хлеба: святотатство иссушило почву! Ибо настояла необходимость погибнуть всему богоотступничеству. Жизнь поддерживается лесными произведениями, и голод снова привел простой народ к плодам додонского дерева. Испытывали ли подобное несчастие провинциалы, когда служители религии окружены были почетом? Когда дубовыми желудями питались люди, когда коренья трав шли в пищу? Было ли время, когда при голоде, постигавшем ту или другую область, не выручал общий урожай, и когда у народа и священных дев были одинаковые средства пропитания? Ибо даваемые на содержание служителей религии средства обеспечивали урожаи, и сбор хлеба всегда превышал потребление.

Но может кто‑нибудь сказать, что казенного содержания лишена не государственная религия. Не могут разделять добрые государи того мнения, что раз пожалованное из казны частному лицу может быть почитаемо собственностью фиска Государство состоит из отдельных лиц, что исходит из государства, то обращается в достояние отдельных личностей. Хотя вы всем владычествуете, но за каждым сохраняете то, что ему принадлежит, и вами самими управляет правда, а не произвол. Итак, посоветуйтесь с вашим великодушием, может ли оно считать государственным достоянием то, что раз дано частным лицам. Доходные статьи, раз определенные в честь города, перестают принадлежать жертвующему, и что в принципе было бенефицией, обычаем и временем обращается в обязательство.

Ваше милосердие должно оказывать покровительство всем вероисповеданиям, а наипаче тому, которое покровительствовало вашим предкам. Мы ходатайствуем за ту религию, которая сохранила империю божественному родителю вашему и даровала ему законных наследников. Сей божественный старец смотрит с вершины звездного круга на слезы священников и жалеет о нарушении обычая, который сам он охотно соблюдал. Предоставьте же и божественному брату вашему исправить чрез вас данный ему нехороший совет[4], покройте тот факт, которым он по неведению сделал неприятность сенату».

Амвросий Медиоланский, узнав о содержании этого ходатайства сената, весьма встревожился и поспешил принять самые энергичные меры, чтобы ослабить действие записки Симмаха. Он убедил императора не оказывать пощады язычеству и настоял на том, чтобы ходатайство сената оставалось без удовлетворения. Приведенный памятник остается, тем не менее, весьма интересным историческим документом, который выразительно рисует настроение лучших умов языческого общества и бесспорно преобладающее положение христианства.

Эдикты Феодосия первоначально назначались для восточной половины империи, но с 388 г. они получили приложение и на Западе. В 391 г. издан известный Миланский эдикт, которым всякие жертвоприношения и все религиозные обряды в языческих храмах были объявлены преступлениями против императора, за которые полагались денежные штрафы и конфискация имущества. В 393 г. в последний раз были отпразднованы Олимпийские игры, и вскоре затем перевезена была в Константинополь статуя Зевса Олимпийского, знаменитое произведение Фидия. Мероприятиями Феодосия нанесено было окончательное поражение языческой партии, преемникам Феодосия оставалось лишь применить к жизни изданные им законы.

Между всеми восточными городами Александрия уже давно представляла собой центр учености и религиозно‑философских систем и умозрений. Хотя христианский элемент был довольно распространен в городе, и епископ Александрии даже на Западе пользовался большим уважением как столп правоверия, тем не менее и язычество имело здесь много приверженцев. Это лежит частью в существе восточного воззрения на веру в богов, которое никоим образом не удовлетворялось простым бессознательным принятием и передачей старых традиций, но стремилось переработать их чрез религиозно‑философские доктрины и старую веру примирить с требованиями новой на основании научного и логического мышления. Языческая культура в IV в. с успехом отстаивала себя против христианских веяний в Египте, и знаменитый храм Сераписа в Александрии, Серапий, оставался центром языческого культа. При храме была большая библиотека. Просвещенные язычники и тысячи пилигримов стекались сюда для обмена мыслями и по религиозным побуждениям. Христианский епископ Александрии не мог безразлично относиться к этому языческому святилищу. Таковым был в 391 г. известный ревнитель православия Феофил. Этот воинственный князь Церкви в тесном союзе с монахами, для которых Серапий был бельмом в глазу, получил от императора позволение на месте развалившегося храма Вакха построить христианскую церковь и по этому случаю устроил по городу процессию со статуями богов. Начался бунт в городе, язычники выступили против христиан. Порядок был восстановлен с большим трудом тогда, когда император рескриптом, данным в Аквилее, приказал разрушить Серапий и, вместе с тем, запретил отправление языческого культа. Любопытно, что на строительном материале найдены были знаки креста, кои христианами были истолкованы как предвещание о последовавшей катастрофе Серапия{5}. Уже без разрешения императора христиане разрушили храмы в Финикии и также знаменитый храм в Осроене, который Феодосии хотел было пощадить как произведение искусства. Приказом 8 ноября 392 г. префекту претория Руфину запрещено языческий культ отправлять как публично, так и частно.

Указанные сейчас знаки креста на строительном материале при первоначальном знакомстве с этим известием казались мне фантазией египетских мистиков. Но, когда мне лично удалось побывать в Египте и ознакомиться с древними памятниками как на месте их нахождения, так и в музеях, то передо мной выступила другая мысль. Христианских эмблем и разных орнаментальных изображений, приближающихся к кресту, равно как весьма распространенных в мистической христианской литературе образов, например крылатого змея, так много и часто можно наблюдать на памятниках древнего Египта, что маловыясненная пока связь их с христианством может возбуждать пытливое любопытство и в настоящее время.

Ввиду чрезвычайной важности церковной политики Феодосия Великого нам следует выяснить ее ближайшие результаты на развитие церковных отношений в Византийской империи. По основному характеру деятельность Феодосия Великого направляется к установлению религиозного единства в империи, и в этом отношении он может быть поставлен рядом с равноапостольным Константином. В частности, Феодосии не только продолжает издавать законы против язычества, но последовательным рядом законодательных и административных мер приходит к окончательному и абсолютному запрещению языческого культа как в общественных собраниях и храмах, так и в частных домах. Законом, изданным в 392 г., предусматривалось, что если бы кто затем был обвинен или в принесении жертвы, или в совершении гаданий по внутренностям животных, тому угрожал процесс по закону об оскорблении величества и конфискация имущества; небрежение чиновников по отношению к этому закону наказывалось большим денежным штрафом. Гораздо серьезней в конце IV и в начале V в. был другой вопрос, препятствовавший достижению религиозного единства, вопрос об отпавших от единства с Церковью или об еретиках. Здесь Феодосием установлен принцип, который после него становится одним из устоев империи: «Все должны верить так, как заповедал это Петр, верховный апостол, и как соблюдали римский епископ Дамас и александрийский Петр. Только те, кто исповедует равночестную божественную Троицу, называются кафоликами; те же, кто исповедует иначе, называются еретиками»{6}. Этот принцип имел своим непосредственным применением исключительное торжество и господство никейского символа. Политическая важность выраженного положения усматривается из того, что в особенности на Востоке образовалось множество мнений и учений, отступающих от богословского воззрения, нашедшего выражение в ни‑кейском символе, и, следовательно, ставших в оппозицию и к господствующему вероучению, и к поддерживающему его светскому правительству. Этим создавалось крайнее затруднение для проведения идеи религиозного единства. В самом Константинополе, чтобы удалить арианского епископа Димофила и восстановить православного, потребовалось применение военной силы.

Так или иначе, под угрозой жестоких наказаний и конфискации имущества язычники и еретики принуждены были уступить, т.е. присоединялись внешним образом к господствующей Церкви. Но Церковь далеко не выигрывала от таких случайных присоединений, напротив, чрезвычайно много теряла в своей внутренней силе. Наконец, в рассуждении церковной политики Феодосия нельзя не обратить внимания на то, что он слишком круто подчинил церковный строй требованиям государственным. Если Церковь обращена им в орудие для достижения государственных целей, то этим принесено было в жертву то, что составляет самое существенное и самое дорогое в религии – свобода совести. Здесь идет речь не только о том, что победоносное и торжествующее христианство отказалось от самых высоких принципов, провозглашаемых им во время угнетенного положения (припоминается знаменитая фраза Тертуллиана: одной вере не свойственно притеснять другую– religionis non est religionem cogere), но также об опасности для самого государства поставить себя в зависимость от религиозного единства История представила слишком явные доказательства того, что такой тесный союз Церкви и государства, какой установился в Византии, не был полезен ни той, ни другой стороне. Особенно важно отметить те мероприятия, в которых усматривается начало обособления Востока и намечаются характеристические черты развития православно‑восточной Церкви.

Само собой разумеется, что с перенесением столицы империи в Константинополь Рим не утратил своих старых политических и моральных привилегий. Но как столица империи и резиденция императора Константинополь начал обнаруживать притязания на первенство между всеми городами Востока и некоторое соперничество с Римом уже в IV и V вв., когда императоры должны были ради безопасности переносить столицу в Милан, Равенну и другие города Италии. Но высокий авторитет, которым пользовался римский епископ на Западе, не мог быть поколеблен тем обстоятельством, что Рим временами был развенчан и даже подпадал под власть варваров, так что в церковном отношении самостоятельность Восточной Церкви не была предрешена разделением империй и основанием Константинополя. Но и в этом отношении первые шаги сделаны были Феодосием. Его намерения ясно выражались в созвании на собор в Константинополе в 381 г. только восточных епископов и в известном правиле этого собора о привилегии Константинополя на право чести вслед за Римом Весьма любопытно, что на Западе в следующем же году созван был собор в Аквилее, на котором не присутствовали восточные епископы, хотя на этом соборе трактовались вопросы, относящиеся к Восточной Церкви. Самый влиятельный тогдашний епископ Амвросий медиоланский не преминул обратиться к Феодосию с письмом по поводу этого обстоятельства, указывая на установившийся обычай в делах церковных спрашивать мнения Римской Церкви, но письмо осталось без результата{7}. Можно думать, что в своих воззрениях на церковный вопрос Феодосии руководился идеей самостоятельности Восточной Церкви. Во всяком случае, его авторитету и настойчивости обязана Восточная Церковь своими первыми попытками управляться независимо от римского епископа.

К концу IV в. в Римской империи обнаруживается другое явление, имеющее в дальнейшей исторической эволюции величайшее значение после христианства. Имеем в виду иммиграцию новых народов, которые то с оружием в руках, то мирными колонистами заселяли римские провинции. Наиболее сильными выразителями эпохи переселения народов были готы – одно из даровитейших немецких племен.

Готы – это норманны эпохи переселения народов. В небольшой период времени они искрестили всю Европу с севера на юг и с востока на запад, нигде не делая продолжительной остановки. Познакомившись с южным морем, они предпринимали морские набеги на прибрежные страны Европы и Азии, переходили большими отрядами на малоазийский материк и опустошали римские города.

Из первоначальных мест своего обитания у Балтийского моря они в конце II в. (160–170) двинулись к югу и произвели здесь перемещение народов Восточной Европы. Передвижение готов с севера на юг продолжалось, по крайней мере, 30 лет: в начале III в. они уже занимали Юго‑Восточную Европу от Дуная до Дона; река Днестр разделяла готов на две части: восточную и западную. Неизвестно, вынесли ли они с родины разделение на две ветви, или уже на римской границе образовалось разделение; во всяком случае в III в. готы разделяются на остготов и вестготов. Первые назывались на туземном языке еще грейтунгами, ими владычествовал род Амалов; вторые именовались тервингами и были под управлением рода Балтов.

О наследственной королевской власти и объединении всех готов не может быть и речи, хотя национальный историк Иорнанд уже до времени Константина Великого насчитывает у готов четырех королей. Даже в конце IV в. находим у них двух самостоятельных властителей, Атанариха и Фритигерна, и, кроме того, отдельное государство Германриха. Нужно думать, что это были начальники отдельных колен, успевшие личной храбростью возвыситься над старшинами других колен. Теперь уже доказано, что историки Кассиодор и Иорнанд придали Германриху обширную власть из политической тенденции. Малая достоверность древнейшей истории готов прекрасно документируется письмом остготского короля Аталариха римскому сенату от 534 г. Король говорит здесь о заслугах готского историка Кассиодора следующее: «Он погрузился в древность нашего рода и вычитал там то, что едва хранилось в памяти наших предков. Он вывел из мрака забвения готских королей, восстановив в полном блеске славу рода Амалов, ясно показав, что мы составляем 17‑е поколение королевской династии. Первоначальную готскую историю он связал с римской, соединив как бы в один роскошный венок то, что было разбросано по широкому полю книг. Подумайте, сколько любви показал он и к вам, похвалив нас. Он разъяснил, что вы находитесь под властью народа, который искони отличался чудною славой».

Несмотря на старания Иорнанда и Кассиодора, древняя история готов остается весьма темна. Правда, отдаленнейшие страны испытали несчастия от их набегов, самый Рим не раз находился в крайней опасности, например в 251 г., когда в войне с готами пал император Деций, но напрасны усилия доказать, что в этих смелых набегах и войнах с империей готы действовали по определенному плану как организованный народ‑войско, а не как дружинники и пираты. С 238 г. римляне начали откупаться от них деньгами, но и это не помогало, т.к. на место ушедшей дружины являлась новая и требовала подачки.

Важнейшим моментом в отношениях между готами и римлянами было, без сомнения, завоевание Крымского полуострова остготами около половины III в. Сделавшись владетелями этой прекрасной страны, готы воспользовались местными условиями и утвердили свою власть на море. Прибрежное крымское население, приученное к мореплаванию, служило гребцами и проводниками и вело готов за добычей. Тогда самые укрепленные места, как нынешняя Пицунда и Трапезунт, не были свободны от страха готского нашествия. С моря угрожали пираты‑остготы, с суши – дружины вестготов, которые переправлялись через Дунай, делали опустошения на Балканском полуострове, доходя до Босфора. На рыбачьих лодках переправлялись они из Европы в Азию и с богатой добычей возвращались снова за Дунай. Император Клавдий в 269 г. нанес им поражение при Ниссе, причем он доносил, что врагов было до 300000. Но в 274 г. император Аврелиан принужден был уступить готам Дакию для поселения.

Древнейшие германские литературные памятники – готского происхождения; так, перевод Библии на немецкий язык сделан готом Ульфилою в первой половине IV в. Христианство прежде всего распространилось среди крымских готов, первые об этом известия относятся к 258 г. На первом Вселенском соборе в 325 г. присутствовал готский епископ Феофил. Из писем И. Златоуста (206 и 209) известно, что он посвятил для готов епископа Унилу.

Роковым событием в истории готов было то, что они сделались ревностными последователями арианства. По вопросу об обстоятельствах распространения у готов арианского учения существуют разноречивые мнения. Следует думать, что в III в. христианство проникло лишь к крымским готам, а что в IV в. арианство распространил среди вестготов епископ их Ульфила{8}. Он родился около 311 г., воспитание получил при дворе римского императора, куда попал в качестве заложника. В 340 г. посвящен Евсевием в епископы и отправлен миссионером к вестготам, обитавшим в Дакии и смежной с ней части Мизии. Он действовал между готами до 381 или 388 г. Как сказано выше, ему принадлежит перевод Библии на немецкий язык.

При таких условиях в Юго‑Восточной Европе, где господствовали далеко еще не объединенные готские колена и народы разного происхождения, как герулы, языги, роксоланы и др., произошло движение гуннов, вызвавшее новое громадное перемещение народов.

Гунны являются в истории народом кочевым и хищническим. Жилищ они не строили и боялись их, как могилы. Земледелия не знали и питались сырым мясом, разогретым под их седлами. Носили льняные одежды и кожи и не переменяли их, пока они не сваливались с плеч. С детства привыкали к верховой езде, сидя на лошади, занимались делами, даже ели и спали. При передвижении орды на телегах ехали за мужьями жены и дети. Нападение их было быстро и неожиданно, но так же поспешно и отступление. Городов и укрепленных лагерей они не умели брать: тут нужна осада, приготовительные работы, а гунны терпеть и ждать не хотели. Долго считали гуннов народом монгольского происхождения и выводили их историю из китайских писателей; справедливее теперь принимают в них смешанное происхождение, в котором чудская и финская кровь составляла главное содержание. Равнины между Волгою и Уралом были заняты этими кочевниками‑ео времени Р„ Хр.; южная орда известна под именем белых гуннов и упоминается у персидских историков, северная орда, или черные гунны, господствовала на Урале. В 372 г. под предводительством Валамира черные гунны двинулись к юго‑западу поискать новых, более обильных пастбищ. Между Доном и Волгой они встретились с аланами, победили их и заставили двинуться также на запад{9}. Южнорусская равнина по сев. берегу Черного моря занята была остготами, которые тогда под властью Герман‑риха образовали довольно обширное государство. Видя, что роксоланы и часть готов пристали к гуннам, Германрих с отчаяния лишил себя жизни. Сын его Гунимунд вошел с гуннами в соглашение и усилил этим орду их; некоторая часть готов двинулась к Дунаю искать защиты у римлян. Вестготы, жившие на Дунае, в то время враждовали между собою, разделившись на два враждебные лагеря под предводительством Атанариха и Фритигерна; из них последний защищал христиан, а первый преследовал их. Храбрый Атанарих окружен был гуннами на Днестре, отступил за Троянов вал между Прутом и Дунаем; наконец, чтобы спасти своих готов, удалился к Карпатским горам. Немецкие народы, не желавшие примкнуть к орде гуннов, силою обстоятельств приведены были к римской границе и стояли на левом берегу Дуная, готовые в случае неминуемой опасности переправиться в имперские области. Недостаток жизненных средств, опустошение гуннами страны на север от Дуная и опасность от этих диких охотников – все соединилось к тому, чтобы заставить голодных готов прочистить себе путь во Фракию.

Между тем на противоположном берегу Дуная усилены были римские форпосты и отдан приказ тщательно следить за переправами. Готы, говорит Евнапий, падали на колени, испускали жалобные вопли и поднимали руки; вожди их просили переговоров с начальниками римской стражи. Когда им позволено было высказать свое желание, они умоляли дать им свободные земли для поселения, обещаясь быть верными слугами императора и мирными поселенцами. Это было в 376 г.









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2018 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.