Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







Мифологический роман. Творчество Уильяма Голдинга





В 10-х годах XX века Великобритания стала ареной бурного раз­вития модернизма, получившего широкое распространение в стране и заметно повлиявшего на европейские литературы. Но как отречение Вирджинии Вульф от реализма, так и формалистические эксперименты .Джеймса Джойса и Элиот не привели к существенной перестройке анг­лийской прозы и поэзии. Если поток сознания вошел в литературу и был освоен многими авторами, то эстетика модернизма не получила сколько-нибудь заметного развития в послевоенные годы. Наиболее оче­видны элементы ее лишь в экзистенциалистском романе Мердок и от­части Голдинга, в драматургии Пинтера и Симпсона, отчасти Болта, Осборна, а в более позднее время Стоппарда. Однако если мы и мо­жем говорить об элементах модернизма в названной группе произве­дений, если модернизм проявляется как в философии отчаяния и неве­рия в человека, так и в разорванной композиции, характерной для экзи­стенциалистского романа, манере построения образов и стиле, то это 'именно лишь элементы. Главная магистраль в литературе Англии и Ирландии — реализм. Характерно, что даже Мердок, в ранних книгах которой («Бегство от волшебника», «Единорог») совершенно очевиден весь «реквизит» экзистенциалистского романа, приближается сегодня к реалистическому отражению мира.

Уильям Голдинг (род. в 1911 г.), не претендуя на положение ли­дера модернистов, ведущим принципом своего творчества устраи­вает модернистов. Лекция Голдинга, прочитанная в 1962 году в Калифорнийском университете, дает ключ ко всему его творчеству. Она опубликована им в сборнике статей «Горячие врата» (1965) под назва­нием «Притча». Притчами — реже (и не охотнее) мифами — называет Голдинг все свои книги, подчеркивая их назидательный характер. И дей­ствительно, все, что писал Голдинг, включая «Пирамиду», было серией очень непохожих друг на друга по тематике, порой даже по манере письма, аллегорических притч или философских басен.



«Быть баснописцем (a fabulist), — пишет Голдинг в статье «Прит­ча», — неблагодарная задача. Почему это так, достаточно ясно. Бас­нописец — моралист. Он не может рассказать о чем-либо, не запрятав s свой рассказ то или иное поучение... По самой природе своего ремесла баснописец, таким образом, дидактичен, стремится поучать».

Служа на флоте во время второй мировой войны, Голдинг встре­тился лицом к лицу с фашизмом. Говоря о злодеяниях нацистов, он подчеркнул: «Их совершали в отношении себе подобных образованные .люди — доктора, юристы, люди, за спиной которых лежало длительное развитие цивилизации, совершали умело, холодно, со знанием дела». Озверение как будто цивилизованных людей привело его к убеждению в исконной болезни человечества, исконном «проклятии человеческой природы».

То, что можно назвать «голдинговской темой» (или, точнее, «гол-динговским мотивом», поскольку темы из романа в роман менялись),

родилось в первой нашумевшей книге писателя «Повелитель мух» (1954) — книге об одичании цивилизованных английских подростков, оказавшихся в результате кораблекрушения на пустынном острове по­среди океана.

Голод и условия жизни на острове очень скоро разбудили в этих школьниках разных возрастов страшные инстинкты — жажду крови, жестокость, даже садизм, все то (хочет сказать автор), что якобы «от природы» присуще человеку и лишь спрятано в каждом человеке циви­лизованного XX века. Школьники пытаютсяяпостроить цивилизацию на острове, но она рассыпается в прах, потому что ма-льчики поражены страшным недугом — принадлежностью к роду человеческому. Если приходит беда, причина тому вовсе не эксплуатация одного класса дру­гим, причина ее просто-напросто в том, что «человек по природе своей зверь... и единственный враг человека таится в нем самом».

Натурализм образов первого романа выявляет биологическую кон­цепцию человека, что не противоречит теологическому принципу перво­родного греха. Итак, человек — зверь по своей природе, обреченный в своем «человеческом состоянии». Единственное, на что он может на-деятьея, — милосердие божие.

Мрачная философия истории наиболее мощно развернута во вто­рой книге — «Наследники» (1955).

...Неизвестно откуда приходят на землю, обитаемую неандертальца­ми, новые люди — хитрые, жадные, злые. Там, где жили безобидные,. простодушные первобытные существа, пользуясь дарами природы, при­шельцы научились подчинять природу себе, убивая животных и себе подобных, упиваясь при этом запахом и видом крови. Эти представи­тели человеческой породы, усовершенствованные на путях развития ци­вилизации, в трактовке Голдинга, — шаг назад на пути к злу.

«Наследники» — страшная притча о бессмыслице человеческого бытия, мрачная констатация безрадостной эволюции человечества. Ху­дожественное воплощение этой философии превосходно. Образы неан­дертальцев, трогающие своей незлобивостью, своеобразной примитив­ной человечностью, превосходно удались Голдингу, но по-настоящему роман начинает волновать и тревожить тогда, когда появляются злоб­ные пришельцы, несущие с собой мрак и смерть, когда развертывается вакханалия их разбушевавшихся инстинктов.

Голдинг отвергает наличие в своем творчестве экзистенциалистских мотивов. Вместе с тем в романе «Свободное падение» (1959) влияние экзистенциализма распространяется не только на композицию книги, фрагментарную, как в большинстве романов экзистенциалистов. В ней с первых страниц идет спор о границах человеческого выбора, и этот спор наиболее заострен в эпизоде фашистского концлагеря, когда герой, не выдержав пытки, готов выдать все и всех, рассказать даже о фактах,-о которых не имеет ни малейшего представления.

По-разному толковали смысл образов в романе «Шпиль» (1964). Сам Голдинг подчеркивал ^земной» смысл финала книги. Джослин — фанатик и религиозный мечтатель, воздвигнувший шпиль над собором,. построенным на болоте,—умирает, ощутив перед смертью красоту окру­жающего мира, яблони в цвету, женщины, которую он любил. Смысл. книги намного сложней и противоречивей. Как понимать подвиг (ипре-ступление) Джослина — строительство, стоившее такого количества жизней, строительство на гниющем, колышущемся болоте?

Можно, конечно, понимать его как творение человеческого гения, выстоявшее, несмотря на жертвы, которых оно стоило, несмотря на те природные условия, которыми пренебрег «безумец Джослин». Тем бо-

лее, что символика Голдинга обладает множеством (в некоторых случаях противоположных) смыслов. Недаром строительство шпиля назы­вали «безумием Джослина», но сам Джослин — религиозный фанатик и мечтатель — называет его «безумством бога»; бог толкает человека на «безумные» дела во славу всевышнего. Именно так понимает свою задачу настоятель Джослин, осуществляя строительство вопреки воле строителей и клириков, вопреки очевидной невозможности.

Не следует забывать, что уже с самого начала Голдинг показывает греховность природы Джослина. Не всегда отдавая себе в этом отчет, Джослин, даже осуществляя «дела веры», думал о земном. Помыслы его порой «темны», порой мрак в его душе (в глубинах его подсозна­ния) борется со светом. В нем сильна «человеческая природа», силен живущий во всех людях зверь. Преодолеть это Джослину удаетсялишь благостью бога, которому он служил.

Аллегория Голдинга — дерево в цвету — многозначна. Шпиль, воз­двигнутый Джослином, не просто чудом вознесен ввысь: в нем слиты : земля и небо, люди и ангелы, нравственное падение и вера. И, быть может, согласие противоречивых начал, воплощенное в нем, есть по­просту согласие с той мыслью, что все дела человеческие, — даже тво­римые во славу божию,—двойственны по природе своей.

В «Пирамиде» (1967) Голдинг решал проблемы менее отвлечен-'ные, чем в «Шпиле», хотя и в обычном для него философском аспекте. В добропорядочном и благонамеренном захолустье, которое здесь рису-'ет автор, живут и порок, и моральные извращения, и безумие. В пороч­ном кругу замкнут герой книги Оливер, и из этого круга Голдинг не видит или во всяком случае не показывает выхода.

 

 

Анти-утопизм. Олдос Хаксли «О, дивный новый мир»…

Кроме утопии существует и антиутопия. Р. Гальцева и И. Рознянская верно отмечают: “Антиутопический роман - это нашедший себе литературное выражение отклик человеческого существа на давление “нового порядка” [1] . Если утопия пишется в сравнительно мирное, предкризисное время ожидания будущего, то антиутопия - на сломе времени, в эпоху неожиданностей, которое это будущее преподнесло.

Коренное свойство антиутопии, которое остается в ней постоянным, каким бы ни был материал - она неизменно оспаривает миф, созданный утопией без должной оглядки на реальность. А. Зверев подчеркивает: “Для классической утопии элемент социальной мифологии обязателен; он может быть выражен с большей или меньшей отчетливостью, однако присутствует всегда” [2] . Антиутопия и миф - понятия связанные одно с другим только отношением принципа несовместимости. Миф, из которого вырастает образ земного рая, в антиутопии испытывается с целью проверить даже не столько его осуществляемость, сколько нравственность его оснований. Если духовная утопия платоновская, то антиутопия, можно сказать, дышит духом Гераклита: для этого пародийного жанра “все течет” и “все истины ошибочны”. В лучшем случае антиутопия признает продолжающийся прогресс все новых и новых гипотез без окончательного решения - без “последнего номера”. Одним словом, утопия утверждает, что мы знаем, антиутопия вопрошает, почему мы думаем, что знаем. А. Зверев считает, что “антиутопия - это карикатура на позитивную утопию, произведение, задавшееся целью высмеять и опорочить саму идею совершенства, утопическую установку вообще” [3] .

Критика утопии восходит к очень давнему времени. Платона критиковали за то, что он выдумал идеальные республики вместо того, чтобы изучать, как функционируют реальные республики. Таким критиком Платона был Аристотель. А Марк Аврелий доказывал, что платоновские проекты неприменимы в жизни, т.к. требуют полного преображения человеческих чувств, а это казалось ему неисполнимым.

Консервативные критики утопизма выдвигали против него два ряда аргументов:

1) Они указывали, что утопизм не принимает во внимание особенности материи общественной жизни - слишком сложной, чтобы к ней можно было применить какие-либо простые принципы. Любая попытка их применения влечет за собой использование силы, чтобы привести жизнь в соответствие с требованием абстрактного идеала.

2) Критики утопизма доказывали, что утопии основаны на ложной концепции природы человека, ибо, как правило, предполагают, что призванием человека является достижение счастья и совершенства.

Одним из ярких произведений антиутопической литературы были “Записки из подполья” Ф.М. Достоевского (1864) [4] . В этой повести, высмеивающей утопический образ хрустального дворца из романа Н.Г. Чернышевского “Что делать?” [5] (1863) и подвергающей сомнению ценность утопических проектов вообще, содержатся едва ли не все аргументы, которые вплоть до самого последнего времени обычно выдвигают антиутописты. Достоевский упоминает даже о том, что в осуществленной утопии было бы, вероятнее всего, ужасно скучно. Искания утопистов ассоциируются у него с математикой: речь идет о нахождении возможно более простой формулы - “таблички”, которая позволит все предвидеть и все решить, обеспечив человеческие усилия для разумной и выгодной деятельности.

Быть может, людям и нужен образ хрустального дворца, виднеющегося где-то вдали, но ведь это не значит, что они сумели бы жить в нем. Благоденствие бывает непереносимо [6].

Критика Ф.М. Достоевского затрагивает чрезвычайно существенную черту утопического мышления. Действительно, утописты обычно изображали миры поразительно упорядоченные, устроенные - как это определял Ф.М. Достоевский, за ним и Е.И. Замятин [7] - по таблице умножения. Чем более они изобиловали подробностями, тем яснее становилось, что всему и всем отведено в них строго определенное место, нередко такое, которое нельзя переменить безнаказанно. Коль скоро система совершенна, любое изменение будет изменением к худшему, возвратом к доутопическому хаосу.

В. Чаликова отмечает, что “стремления к переменам” в утопиях “обычно не предвидится” [8]. Обитатели Утопии просто не хотят перемен, не хотят ничего такого, что не принадлежит к устоявшемуся порядку. Достигнув счастья, они уподобляются муравьям, свободная воля им уже не нужна. Эту черту утопии демонстрирует Скиннер в своем романе “Уолден-два”.

Об этом же с тревогой пишет А. Зверев: “Общество настолько совершенно, что человеку не обязательно быть добрым, ибо он уже не несет ответственности за что бы то ни было. За решение многих трудных проблем своего прежнего существования он платит высокую цену, отказываясь от важной части того, что всегда считалось признаком истинно человеческим” [9]. Антиутопические произведения проникнуты трезвым рациональным взглядом на утопические идеалы.

На протяжении последнего столетия все шире распространяется убеждение, что утопия - это не только невинное интеллектуальное развлечение, из которого практически ничего не следует. Девственных земель уже не осталось: чтобы утопия могла народиться, что-то должно быть уничтожено. В этих условиях утопия бывает опасной общественной силой [10].

Среди антиутопий наибольшей известностью пользуются О. Хаксли “О дивный новый мир” [11] (1932), дополненный впоследствии публикацией книги “Дивный новый мир, посещенный вторично”, а также роман Дж. Оруэлла “1984” (1949). Другими известными книгами были: “Мы” Е.И. Замятина (1927), “Котлован”[12] (1928), “Чевенгур”[13] (1929) А.П. Платонова, “Механическая пианола” К. Воннегута (1932), “451° по Фаренгейту” Г. Брэдбери (1953). Эти антиутопии изображают фантастический мир и предостерегают: то, что кажется ныне совершенно неосуществимым и второстепенным, завтра может стать доминантой общественной жизни. Так, например, они указывают на опасности, которые таит в себе развитие техники и ее использование для иных целей, нежели господство над вещами.

В свое время Е. Шацкий отметил, что мир негативных утопий - это мир огромных всеохватывающих организаций, располагающих неограниченными техническими возможностями, благодаря которым решается извечная проблема всех реализаторов утопии: как добиться того, чтобы люди безропотно принимали то, что без их участия было признано наиболее для них подходящим. Эти чудодейственные технические средства позволяют либо произвольно манипулировать “нормальными” людьми, либо создавать послушных гомункулусов, которыми можно управлять при помощи простейших физических стимулов [14].

Утопия может преобразоваться в негативную утопию, т.е. граница между позитивной и негативной утопией до известной степени текуча.

Уничтожить утопии может только преображение действительности из отрицания которой они вырастают. Но утопии продолжают существовать независимо от количества “рациональных” доводов, которые против них выдвигают.

Таким образом, в результате развития и становления утопий и антиутопий как жанров литературы можно выделить в них такие черты поэтики:

Для утопий характерно:

1. Общество, которое они изображают застыло в неподвижности; ни один утопист не изображает изобретенный им мир во временном протяжении.

2. Все утопии предполагают полное единомыслие, в них присутствует упрощенный взгляд на человека, нет индивидуализации характеров, схематизм в их изображении.

3. Поэтому в утопиях нет каких-либо внутренних конфликтов. Сюжет утопии предполагает описание мира, его законов, взаимоотношение людей, основанных на разумных принципах и поэтому не располагающих к конфликту.

4. Все процессы, происходящие в обществах, протекают по заранее установленному образцу.

5. Эти совершенные общества полностью отгорожены от внешнего мира. Пространство в утопии замкнуто, изолировано.

6. Утопиям свойственно изображать свой мир, ориентируясь на некий идеал, оторванный от реальности.

7. Поэтому в утопиях нет сатиры, т.к. там идет утверждение идеала и противопоставление этого идеала реально существующей действительности.

Антиутопии отличаются в своей поэтике от утопии:

1. В антиутопиях тоже изображены вымышленные общества, но они призваны вызывать не восхищение, как в утопиях, а ужас, не привлекать, а отпугивать, и ни в коем случае они не могли бы считаться идеальными.

2. Для антиутопий характерен мотив предостережения

3. Антиутопии свойственен трезвый, рациональный взгляд на утопические идеалы. Антиутопии всегда оспаривают миф, созданный утопиями без опоры на реальность.

4. Антиутопии связаны с реальной жизнью, они показывают, что выходит из утопических идей если их претворять в жизнь, поэтому антиутопии всегда строятся на остром конфликте, подсказанном жизнью, имеют драматический, напряженный сюжет, яркие характеры героев.

5. Антиутопии ведут полемику с утопическими идеалами с помощью иллюзий, реминисценций.

6. Антиутопии используют фантастику с целью дискредитации мира, выявления его нелогичности, абсурдности, враждебности человеку.

7. Этим же целям служат сатира, гротеск, парадоксы.

Таким образом, утопия и антиутопия порождены жизнью и вошли в литературу как жанры.

У каждого из этих жанров свои целевые установки, отсюда своеобразие поэтики.

Утопия более связана с рационалистическим образом мышления и схематизмом в изображении жизни и людей.

Антиутопия более свободна в использовании художественных средств, она обращается к научной фантастике, сатирическим приемам, аллюзиям, реминисценциям. В антиутопии всегда развернутый сюжет, который строится на конфликте идей, получающих конкретное воплощение в характерах героев.

 

 









ЧТО ТАКОЕ УВЕРЕННОЕ ПОВЕДЕНИЕ В МЕЖЛИЧНОСТНЫХ ОТНОШЕНИЯХ? Исторически существует три основных модели различий, существующих между...

ЧТО ПРОИСХОДИТ ВО ВЗРОСЛОЙ ЖИЗНИ? Если вы все еще «неправильно» связаны с матерью, вы избегаете отделения и независимого взрослого существования...

Что способствует осуществлению желаний? Стопроцентная, непоколебимая уверенность в своем...

Что вызывает тренды на фондовых и товарных рынках Объяснение теории грузового поезда Первые 17 лет моих рыночных исследований сводились к попыткам вычис­лить, когда этот...





Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2021 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.