Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







Институционализация политического капитала





 

Делегирование политического капитала предполага­ет объективацию этого типа капитала в постоянных ин­ституциях, его материализацию в политических «машинах», постах и средствах мобилизации, а также его бес­прерывное воспроизводство посредством механизмов и стратегий. Таким образом, делегирование является фак­том политических предприятий, уже имеющих свою исто­рию, в ходе которой был накоплен значительный объек­тивированный политический капитал в виде постов внут­ри самой партии, во всех организациях, более или менее подчиненных партии, а также во всех учреждениях мест­ной или центральной власти и во всей сети промышлен­ных и торговых предприятий, существующей в симбиозе с этими учреждениями. Объективация политического ка­питала обеспечивает относительную независимость по отношению к электоральному санкционированию, заме­няя прямое доминирование над людьми и стратегию лич­ного инвестирования («платить за себя») опосредован­ным доминированием, которое позволяет длительное вре­мя содержать держателей постов, удерживая посты.28 Понятно, что новому определению позиций соответству­ют новые характеристики в установках тех, кто их зани­мает: действительно, чем больше политический капитал институционализируется в виде наличных постов, тем вы­годнее стать членом аппарата, в отличие от того, что про­исходит на начальных этапах или во времена кризиса, на­пример, в революционный период, когда риск велик, а выгоды урезаны. Этот процесс, который часто называют расплывчатым словом «бюрократизация», легче понять, если видеть, как по мере развития жизненного цикла по­литического предприятия воздействие, которое предложе­ние стабильных должностей партийных функционеров оказывает на рекрутирование, начинает усиливать часто наблюдаемый эффект, производимый доступностью по­зиций функционеров (и относительных привилегий, ко­торые они обеспечивают для активистов — выходцев из рабочего класса). Чем дальше развивается процесс институционализации политического капитала, тем больше борьба за «умы» уступает место борьбе за «посты» и все больше активисты, объединенные единственно верностью «делу», отступают перед «держателями доходных долж­ностей», «прихлебателями», как Вебер называл тип сто­ронников, в течение длительного времени связанных с аппаратом доходами и привилегиями, которые тот им пре­доставлял, и приверженных аппарату постольку, поскольку тот их удерживает, перераспределяя в их пользу часть материальных и символических трофеев, благодаря им завоеванных (например, spoilsxii американских партий). Иными словами, по мере того как развивается процесс инстигуционализации и возрастает мобилизационный аппарат, на практике и в настроениях беспрерывно уси­ливается весомость императивов, связанных с воспроиз­водством аппарата и предлагаемых им постов, привя­зывающая к себе тех, кто их занимает, всякого рода материальными и символическими интересами, в ущерб императивам стремления к достижению целей, провоз­глашенных аппаратом. Становится понятно, что партии могут таким образом подводиться к тому, чтобы жертво­вать своей программой ради удержания власти или про­сто выживания.



 

 

Поля и аппараты

 

Если не существует такого политического предприя­тия, которое, каким монолитным оно бы ни казалось, не было бы местом столкновений различных тенденций и противоречивых интересов, то все же партии тем сильнее проявляют склонность функционировать в соответствии с логикой аппарата, способного незамедлительно отве­чать на стратегические требования, вписанные в логику политического поля, чем больше их доверители обделены культурно и привержены ценностям преданности и, сле­довательно, более склонны к безусловному и долгосроч­ному делегированию: чем дольше они существуют и чем они богаче объективированным политическим капита­лом и, следовательно, чем жестче их стратегии определя­ются заботой о «защите завоеваний», чем более тщатель­но они подготовлены к борьбе, т.е. организованы по во­енной модели мобилизационного аппарата, чем более их кадры и постоянные члены обделены культурным и эко­номическим капиталом и, следовательно, находятся в бо­лее полной зависимости от партии.

Сочетание меж- и внутрипоколенной преданности, обеспечиваемой партиям относительно стабильной кли­ентурой, лишающей электоральное санкционирование большой части его эффективности, с принципом fides implicita, выводящим руководителя из-под контроля не­посвященных, парадоксальным образом приводит к тому, что нет политических предприятий, которые были бы бо­лее независимыми от давления и от контроля спросом, более свободными в следовании исключительно логике конкурентной борьбы между профессионалами (иногда ценой самых неожиданных и парадоксальных поворотов на сто восемьдесят градусов), чем партии, которые гром­че других выступают в защиту народных масс.29 И это тем сильнее, чем более они склонны следовать большевист­ской догме, согласно которой вовлечение непосвященных во внутрипартийную борьбу, обращение к ним или про­сто огласка внутренних разногласий считается чем-то противозаконным.

Точно так же сильнее всего зависят от партии те осво­божденные работники, чья профессия не позволяет участ­вовать в политической жизни иначе, как жертвуя време­нем или деньгами. В этом случае только от партии они могут получить то свободное время, которое нотаблям дают их доходы, или тот способ, благодаря которому они это свободное время имеют, т. е. не работая или работая время от времени.30 Их зависимость тем полнее, чем мень­ше был объем культурного и экономического капитала, которым они обладали до вступления в партию. Понят­но, что освобожденные работники — выходцы из рабоче­го класса, чувствуют себя полностью обязанными партии не только своим положением, которое освободило их от рабской зависимости, характерной для их прежнего ста­туса, но и культурой, одним словом, всем тем, что состав­ляет их нынешнее существование: «Тот, кто живет жиз­нью такой партии, как наша, все время повышает свой уровень. Я начал свой путь, имея за плечами начальное образование, а партия заставила меня учиться. Нужно работать, рыться в книгах, читать, нужно влезать в это дело... Обязательно! Иначе... я так бы и остался ослом, каким был 50 лет назад! Я говорю: «"Активист всем обя­зан своей партии"».31 Понятно также, что, как установил Дэни Лакорн, «дух партии», «партийная гордость» силь­нее выражены среди освобожденных работников комму­нистической партии, чем среди освобожденных работни­ков социалистической партии, которые, будучи чаще все­го, выходцами из средних и высших классов и, в частности, из преподавательской среды, в меньшей степе­ни зависят от партии.

Очевидно, что дисциплина и выучка, так часто пере­оцениваемые аналитиками, не имели бы никакой силы, если бы не находили подкрепления в диспозициях вынуж­денного или избирательного подчинения, которые при­вносят в аппарат агенты и которые сами постоянно укрепляются в результате встречи со сходными диспози­циями и интересами, вписанными в аппаратные должно­сти. Не вдаваясь в различия, можно сказать, что некото­рые габитусы находят в логике аппарата условия для сво­его осуществления и даже расцвета, и наоборот, логика аппарата «использует» в свою пользу тенденции, вписан­ные в габитус. С одной стороны, можно было бы указать на общие для всех тотальных институций методы, посред­ством которых аппарат или те, кто доминирует в нем, навязывают дисциплину и способствуют появлению ере­тиков и диссидентов, или механизмов, которые вкупе с теми, интересы которых они обслуживают, стремятся обеспечить воспроизводство институций и их иерархии. С другой стороны, невозможно перечислить и проанали­зировать всевозможные предрасположенности, которые служат пружинами и колесами милитаристской механи­зации. Это может быть отношение зависимости от куль­туры, которое предрасполагает освобожденных работни­ков — выходцев из рабочего класса к своего рода анти­интеллектуализму, служащему оправданием или алиби своеобразному спонтанному ждановизму и пролетарско­му корпоративизму, или озлобление, которое находит выход в сталинистском (в историческом смысле), т. е. полицейском восприятии «фракций» и в склонности осмысливать историю в логике заговора; это может быть также чувство вины, которое, будучи вписанным в шат­кое положение интеллектуала, достигает своей макси­мальной интенсивности у интеллектуала — выходца из подчиненных классов, перебежчика, часто сына перебеж­чика, замечательно описанного Сартром в предисловии к «Aden Arable». Невозможно понять некоторые экстра­ординарные «успехи» аппаратного манипулирования, если не видеть, до какой степени эти предрасположенно­сти объективно дирижируются, когда, допустим, различ­ные формы «мизерабилизма», предрасполагающего ин­теллектуалов к «увриеризму», приспосабливающемуся, например, к спонтанному ждановизму, способствуют установлению таких социальных отношений, в которых преследуемый становится сообщником преследователя.

В результате организационная модель большевист­ского типа, утвердившаяся в большинстве коммунисти­ческих партий, позволяет осуществить вплоть до самых отдаленных последствий тенденции, заложенные в отно­шения между народными классами и партиями. Являясь аппаратом (или тотальной институцией), обустроенным для реальной или воображаемой борьбы и базирующим­ся на дисциплине, которая позволяет приводить в действие всю совокупность агентов (здесь — активистов) «как одного человека» во имя общей цели, коммунистическая партия находит условия для своего функционирования в перманентной борьбе, местом которой является полити­ческое поле и которую можно ускорять или интенсифи­цировать волевым порядком. Действительно, поскольку дисциплина, которая, как замечает Вебер, «обеспечивает рациональное единообразие подчинения множества лю­дей»32, находит свое оправдание, если не обоснование, в борьбе, достаточно призвать к реальной или потен­циальной борьбе и даже более или менее искусственно ее оживить для того, чтобы восстановить легитимность дис­циплины.33 В результате, если не совсем буквально цити­ровать Вебера, ситуация борьбы укрепляет позиции доминирующих внутри аппарата борьбы и, отстраняя ак­тивистов от роли трибунов, уполномоченных выражать волю базы, как они могут, порой того требовать, ссыла­ясь на официальное определение своих функций, низво­дит их к функции простых «кадров», которым вменяется обеспечивать, исполнение приказов и призывов цент­рального руководства и которых «компетентные товари­щи» обрекают на «ратификационную демократию».34 Лучше всего логику этой боевой организации иллюстри­рует прием, выраженный в вопросе «Кто против?», как его описал Бухарин: созываются члены организации, объясняет Бухарин, и им задается вопрос: «Кто против?» Поскольку все более или менее боятся быть против, апро­бированный товарищ назначается секретарем, предлага­емая резолюция принимается — и всегда единогласно. Процесс, называемый «милитаризацией», заключается в факте своего фундирования «военной» ситуацией, с кото­рой столкнулась организация и которая может быть про­изведена посредством работы над представлением этой ситуации с тем, чтобы постоянно производить и воспро­изводить страх быть против, это высшее обоснование всякой дисциплины, воинствующей или воинской. Если бы антикоммунизм не существовал, «военный комму­низм» не преминул бы его выдумать. Всякая внутренняя оппозиция обречена представать как сговор с врагом, она усиливает милитаризацию, с которой сражается, укреп­ляя единство осажденных «наших», которое предраспо­лагает к воинской подчиненности: историческая динами­ка поля борьбы между правоверными и еретиками, теми, кто «за», и теми, кто «против», уступает место механизму аппарата, который ликвидирует всякую практическую возможность быть против, полусознательно используя психосоматические эффекты экзальтации, единодушия в одобрении или в осуждении или, наоборот, страха перед исключением и отлучением, что превращает «дух партии» в настоящий дух корпорации.

Таким образом, двойственность политической борь­бы, этого сражения за «идеи» и «идеалы», которое неиз­бежно является и борьбой за власть, и — хотим мы этого или нет — за привилегии, заложена в самой основе про­тиворечия, которое пронизывает все политические учреж­дения, нацеленные на ниспровержение установленного порядка: все потребности, довлеющие над социальным миром, способствуют тому, что функция мобилизации, апеллирующая к механической логике аппарата, стремит­ся опередить функцию выражения и представления, за которую ратуют все профессиональные идеологии аппа­ратчиков (будь то идеология «органического интеллек­туала» или концепция партии как «повивальной бабки» класса...) и которая может быть реально обеспечена лишь диалектической логикой поля. Результатом «революции сверху» — плана, разрабатываемого и осуществляемого аппаратом, становится разрыв этой диалектики, которая есть сама история. Вначале этот разрыв происходит в политическом поле — поле борьбы за поле борьбы и за легитимное представление этой борьбы, а затем — внут­ри самого политического предприятия, партии, профсо­юза, ассоциации, которые могут функционировать как «один человек», лишь жертвуя интересами какой-либо части, если не всей совокупности своих доверителей.

 

 

Примечания

 

1 Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. II. Berlin, Köln: Kiepenheuer und Witsch, 1956. S. 1067.

2 См., в частности: Bourdieu P. La distinction. Paris: Minuit, 1979. P. 466-542.

3 Это предполагает, что разделение политического труда меняется в зависимости от общего объема экономического и культурного капитала, накопленного определенной социальной формацией (от ее «уровня развития»), а также от более или ме­нее асимметричной структуры распределения этого капитала, культурного, в частности. Так, в основе распространения все­общего среднего образования лежит целый комплекс измене­ний отношений между партиями и их активистами или их изби­рателями.

4 Wittgenstein L. Philosophical Investigations. New York: Mac-millan, 1953. §337. P. 108.

5 Отношение между профессионалами и непосвященными у доминирующих принимает совершенно другие формы: в большинстве случаев они способны самостоятельно производить свои акции и вырабатывать политические взгляды и поэтому не без сопротивления и с двойственным чувством примиряются с делегированием (навязываемым специфической логикой леги­тимности, которая, будучи основанной на незнании, осуждает попытки к самоосвящению).

6 Конечно, этой эволюции в определенной степени проти­востоит общее повышение уровня образования, которое (учи­тывая решающую роль школьного капитала в системе факто­ров, объясняющих различия в отношении к политике) по своей природе безусловно вступает в противоречие с данной тенден­цией и усиливает, на различных уровнях в зависимости от аппа­ратов, давление базы, менее склонной к безусловному делеги­рованию.

7 Телевизионные дебаты, которые сталкивают профессио­налов, отобранных в зависимости от специфики их компетент­ности, а также от знания ими правил политического приличия и респектабельного поведения в присутствии публики, сведенной до положения зрителя, представляют борьбу классов в форме театрализованного и ритуализированного столкновения двух поверенных лиц, что прекрасно иллюстрирует результат про­цесса автономизации чисто политической игры, более чем ко­гда-либо замкнутой на своих приемах, иерархиях и внутренних правилах.

8 О логике борьбы за власть над принципом разделения см.: Bourdieu P. L'identité et la representation //Actes de la recherche en sciences sociales. 1980. № 35. P. 63-72.

9 Доказательством служат различия, связанные с историей и логикой, присущей каждому национальному политическому полю. Такие различия обнаруживаются между представления­ми, которые дают организации, «представляющие» социальные классы, находящиеся в сходном положении (например, рабочие классы европейских стран), об интересах этих классов, невзи­рая на все эффекты гомогенизации (типа «большевизации» ком­мунистических партий).

10 Weber M. Op. cit. P. 1052.

11 Парадигматическую форму этой структурной двусмыс­ленности представляет, без сомнения, то, что в революционной традиции СССР называется «эзопов язык», т. е. секретный, за­кодированный, условный язык, к которому прибегали револю­ционеры, чтобы обойти царскую цензуру, и который появля­ется вновь в большевистской партии в связи с конфликтом, возникшим между сторонниками Сталина и сторонниками Бухарина, т. е. когда встает вопрос о том, чтобы во имя «партий­ного патриотизма» конфликты внутри Политбюро и Централь­ного комитета не просочились наружу. Этот язык при его внеш­ней безобидности маскирует скрытую правду, которую «всякий, достаточно грамотный активист» умеет расшифровать, и дает возможность двух различных прочтении в зависимости от адре­сата. (Cohen S. Nicolas Boukharine, la vie d' un bolchevik. Paris: Maspero, 1979. P. 330, 435. В русском переводе: Коэн. С. Буха­рин. Политическая биография. 1888-1938. М: Прогресс, 1988. С. 338.)

12 Отсюда — неудача всех тех, кто, как многие историки Гер­мании вслед за Розенбергом, пытался дать абсолютное опреде­ление консерватизму, не видя, что это понятие должно беспре­рывно менять свое субстанциональное значение для сохранения своей относительной ценности.

13 Gramsci A. Ecrits politiques. T. II. Р. 225.

14 Среди факторов этого эффекта закрытости и очень спе­цифической формы эзотеризма, которую он вызывает, следует учитывать часто наблюдаемую склонность освобожденных ра­ботников политических аппаратов общаться лишь с другими освобожденными работниками

15 GramsiA. Op. cit. P. 258. Выделено П. Бурдьё.

16 Не учитывая того, чем понятия обязаны истории, мы ли­шаемся единственной реальной возможности вычленить их из истории. Являясь орудием анализа и одновременно анафемы, инструментами познания и одновременно инструментами влас­ти, все эти «измы», которые марксистская традиция увековечи­вает, интерпретируя их как чисто концептуальные конструкции, свободные от всякого контекста и лишенные всякой стратеги­ческой функции, «нередко бывают связаны с определенными обстоятельствами, искажены преждевременными обобщения­ми, на них лежит печать жесткой полемики» и они рождаются в «разногласиях, в резких столкновениях представителей различ­ных течений». (Haupt G. Les marxistes face á la question natio-nale: 1'histoire du problème // Haupt G., Lawy M., Weill C. Les marxistes et la question nationale, 1848-1914. Paris: Maspero, 1974. P. II).

17 Известно, что Бакунин, требовавший полного подчине­ния руководящим органам в созданных им движениях (напри­мер, «Национальное братство») и бывший в глубине души сторонником «бланкистской» идеи «активных меньшинств», ходом полемики с Марксом был приведен к отрицанию авторитариз­ма, экзальтации спонтанности масс и автономии федераций.

18 Maitron J. Le mouvement anarchiste en France. Paris: Mas-pero, 1975. P. 82-83.

19 Более или менее центральная и господствующая позиция в аппарате партии и наличествующий культурный капитал в принципе представляют собой два различных и даже противо­положных взгляда на революционную практику, на будущее капитализма, на связь партии и масс и т. д., которые сталкива­ются между собой в рабочем движении. Очевидно, например, что экономизм и склонность подчеркивать детерминистскую, объективную и научную стороны марксизма свойственны боль­ше «ученым» и «теоретикам» (таким, как, например, Туган-Ба-рановский или «экономисты» в социал-демократической пар­тии), чем «активистам» или «агитаторам», особенно если в об­ласти теории или экономики они самоучки (несомненно, это является одним из оснований разногласий между Марксом и Бакуниным). Схожим образом варьируется противоположность между централизмом и спонтанеизмом или, если угодно, авторитарным социализмом и анархистским социализмом, т. к. ес­тественная тяга к сциентизму и экономизму способствует тому, что право на авторитарное определение ориентации вверяется держателям знания (эти оппозиции, пронизывающие всю био­графию Маркса, по мере его старения резко сдвигаются в пользу «учености»).

20 Неслучайно опрос общественного мнения выявляет про­тиворечия между двумя антагонистическими принципами леги­тимации — технократической наукой и демократической волей, чередуя вопросы, которые апеллируют то к экспертной оценке, то к мнению активиста.

21 Неистовость политической полемики и постоянное обра­щение к этике, которая пользуется чаще всего аргументами ad hominem» (применительно к человеку (лат.)), объясняется также и тем, что форс-идеи частью своего кредита обязаны доверию, которым владеет человек, их проповедующий. Поэтому речь идет не только о том, чтобы опровергнуть эти идеи чисто логическими и научными аргументами, но и о том, чтобы дискреди­тировать их, дискредитируя автора. Выдавая лицензию пора­жать не только идеи, но и саму личность противника, логика политического поля чрезвычайно благоприятствует стратегии озлобленности: она предоставляет в распоряжение первого встречного возможность постичь, чаще всего в рудиментарной форме социологии знания, теории и идеи, которые он не спосо­бен подвергнуть научной критике.

22 Benveniste E. Le vocabulaire des institutions indo-européennes. T. 1. Paris: Minuit, 1969. P. 115-121.

23 Ibid. P. 121

24 Ibid. P. 177.

25 Крайняя осторожность, характеризующая состоявшегося политика и выражающаяся, в частности, в высокой степени эв-фемизации его языка, объясняется, без сомнения, чрезвычайной уязвимостью политического капитала, который превращает ре­месло политического деятеля в профессию с высокой степенью риска, особенно в кризисные периоды, когда, как в случаях с Де Голлем и Петеном, незначительные различия в использован­ных диспозициях и ценностях могут стать основой совершенно исключительного выбора (поскольку свойство экстраординар­ной ситуации навязывать систему классификации, организован­ной вокруг одного критерия, исключает возможность компро­мисса, двусмысленности, двойной игры, множественности пози­ций и т. п., тогда как в обычной ситуации знания и одновременно инструментами власти все эти «измы», которые марксистская традиция увековечивает, интерпретируя их как чисто концепту­альные конструкции, свободные от всякого контекста и лишен­ные всякой стратегической функции, «нередко бывают связаны с определенными обстоятельствами, искажены преждевремен­ными обобщениями, на них лежит печать жесткой полемики» и они рождаются в «разногласиях, в резких столкновениях пред­ставителей различных течений». (Haupt G. Les marxistes face à la question nationale: Г histoire du problème // Haupt G., Lovvy M., Weill C. Les marxistes et la question nationale, 1848-1914. Paris: Maspero, 1974. P. IT).

26 При всем том, политическая миссия даже здесь отличает­ся от простой бюрократической функции тем, что она всегда остается, как мы видели, личной миссией, которая захватывает человека целиком.

27 Weber M. Op. cit. P. 880, а также Р. 916.

28 Этот анализ применим также и к Церкви: по мере того как политический капитал Церкви объективируется в институ­циях и, как это происходит в последнее время, в постах, контро­лируемых Церковью (в образовании, прессе, молодежном дви­жении и т. п.), власть ее все менее и менее опирается на внуше­ние ее догматов и «спасение душ»; гораздо лучше власть Церкви измеряется числом должностей и агентов, опосредованно ею контролируемых.

29 Следует помнить, какое значительное место народная си­стема ценностей отводит таким добродетелям, как целостность («отдаться полностью», «отдать всего себя целиком» и т. п.), верность данному слову, лояльность по отношению к своим, верность самому себе («я таков, каков есть», «ничто меня не изменит» и т. п.) и другим диспозициям, которые в иных универсу­мах могут выглядеть как негибкость или даже глупость. С уче­том этого можно понять, что приверженность первоначальному выбору, которая превращает политическую принадлежность в почти наследуемое свойство, способное выстоять даже несмот­ря на меж- и внутрипоколекные изменения в социальном поло­жении, с особой силой проявляется в народных классах, чем и пользуются левые партии.

30 Несмотря на наличие инвариантных черт, противоречие между освобожденными работниками и простыми членами партии (или, тем более, теми, кто голосует за нее периодически) в разных партиях приобретает различный смысл. Это зависит от распределения капитала и, особенно, свободного времени между классами. (Известно, что если прямая демократия допус­кает экономическую и социальную дифференциацию, то пото­му, что благодаря ей, в результате неравного распределения сво­бодного времени, административные нагрузки концентрируют­ся преимущественно в руках тех, кто располагает временем, необходимым для выполнения этих функций бесплатно или за небольшую плату.) Этот простой принцип может также служить объяснением дифференцированного участия различных профес­сий (или даже различных статусов внутри одной профессии) в политической или профсоюзной жизни и — шире — во всякой полуполитнческой ответственной работе. Так, Макс Вебер от­мечает, что директора крупных медицинских или естественно­научных учреждений не испытывают особой склонности к ректорской работе и плохо с ней справляются (Weber M. Op. cit. II. Р. 698), а Роберт Михельс указывает, что ученые, которые при­нимали активное участие в политической жизни, обнаруживали, что их научные способности медленно, но неуклонно снижа­лись (Michels R. Les partis politiques. Paris: Flammarion, 1971. P. 155). К этому следует добавить, что аристократическое или профетическое презрение к временным выгодам, которые обе­щают или обеспечивают эти виды деятельности, очень часто подкрепляется социальным положением, подтверждающим и мотивирующим нежелание отдавать свое время политической или административной работе. Все это позволяет лучше понять некоторые структурные инварианты отношений между интел­лектуалами аппарата (политического, административного и др.) и «свободными» интеллектуалами, между теологами и еписко­пами или между исследователями и деканами, ректорами и на­учными руководителями и т. д.

31 Lacorne D. Op. cit. P. 114.

32 Weber M. Op. cit. P. 867.

33 Роберт Михельс, который отмечает тесную связь между организацией «боевой демократической партии», военной орга­низацией и многочисленными заимствованиями социалистичес­кой терминологией (особенно в работах Энгельса и Бебеля) во­енной лексики, подчеркивает, что руководители, которые, как напоминает Р. Михельс, тесно связаны с дисциплиной и центра­лизацией (Michels R. Op. cit. P. 129, 144), не упускают возможно­сти обращаться к магической формуле общего интереса и к «ар­гументам военного характера» всякий раз, когда их положение оказывается под угрозой: «Подчеркивается, в частности, что члены партии ни при каких обстоятельствах не должны отказы­вать в доверии руководителям, которых они сами свободно по­ставили над собой, даже если это диктуется причинами такти­ческого порядка или необходимостью сохранить единство пе­ред лицом врага» (Michels R. Op. cit. P. 163). Но только при Сталине стратегия милитаризации, которая, как отмечает Сти­вен Коэн, является единственным оригинальным вкладом Ста­лина в большевистскую мысль и, следовательно, основной ха­рактеристикой сталинизма, находит свое полное воплощение: сферы, куда вторгается партия, получают название «фронтов» (фронт уборки урожая, фронт философии, фронт литературы и т. д.); цели и проблемы — это «крепости», которые «теоретиче­ские отряды» должны «взять штурмом», и т. д. Эта «военная» доктрина носит безусловно манихейский характер, поскольку восхваляет одну группу, одно идейное направление или концеп­цию, ставшую ортодоксальной, для того, чтобы полнее уничто­жить все другие (см.: Cohen S. Op. cit. Р 367-368, 388. В русском переводе: Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938. М: Прогресс, 1988. С. 378-379, 399).

34 Таким образом, борьба внутри коммунистической партии против авторитаризма руководителей и их приоритетного вни­мания к интересам аппарата в ущерб интересам доверителей лишь усиливает тенденции, против которых ведется. Действи­тельно, руководителям достаточно призвать к политической борьбе, в частности, против самых непосредственных конкурен­тов, чтобы оправдать призыв к дисциплине, т. е. к подчинению руководителям, обязательному в период борьбы. В этом смысле разоблачение антикоммунизма является абсолютным оружием в руках тех, кто командует в аппарате, поскольку оно дисквали­фицирует всякую критику и даже объективацию и навязывает единство в борьбе против внешнего окружения.

ДУХ ГОСУДАРСТВА:

 

Генезис и структура бюрократического поля*

 

Пытаться осмыслить, что есть государство, значит пытаться со своей стороны думать за государство, при­меняя, к нему мыслительные категории, произведенные и гарантированные государством, а следовательно, не при­знавая самую фундаментальную истину государства. Та­кое утверждение может показаться одновременно абст­рактным и категоричным, но оно будет восприниматься более естественно, если мы допустим, говоря языком до­казательства, необходимость возвратиться к исходной точке задачи, но уже вооруженными знаниями об одном из важнейших видов власти государства —- власти произ­водить и навязывать (в частности, через школу) катего­рии мышления, которые мы спонтанно применяем ко все­му, что есть в мире, а также к самому государству.

Чтобы передать первоначальное, скорее интуитивное, представление о таком анализе и дать почувствовать опасность, которой мы подвергаемся всякий раз, когда думаем посредством государства, считая, что мы сами так думаем, я хотел бы процитировать отрывок из «Старых мастеров» Томаса Бернхарда.

 

«Школа является школой Государства в которой из молодых людей делают креатуры Государства, т. е. не что иное, как подпорки Государства. Когда я входил в школу, я входил Государство, и раз государство разрушает все живое, то я входил в учреждение по Разрушению живых содружеств. <...> Государство силой заставило меня – впрочем, как и всех других, войти в него и сделало меня послушным ему, оно сделало из меня этатизированного человека; человека, подчиняющегося правилам и зарегистрированного вымуштрованного и дипломированного, испорченного и подавленного, как и все другие. Когда мы видим людей, мы видим только этатизированных людей — слуг государства; на протяжении всей своей жизни они служат государству, а следовательно, они посвятили всю свою жизнь чему-то противоестественному».1

 

Очень своеобразная риторика Томаса Бернхарда, риторика чрезмерного, гиперболы в анафеме, хорошо подходит для моего намерения применить некоторого рода гиперболическое сомнение в отношении государства и государственного мышления. Сомнение никогда не бывает чрезмерным, когда сомневаешься в государстве. Но литературное преувеличение всегда подвержено опасности самоуничтожения, лишая себя жизни из-за собственного переизбытка. Вместе с тем, нужно принимать слова Бернхарда всерьез: если мы хотим осмыслить государство, — которое все еще мыслит себя через тех, кто силится осмыслить его (например, Гегеля или Дюргейма), – то нужно стремиться поставить под вопрос все предположения и предварительные построения, вписанные в действительность, которую мы хотим анализировать, и в само мышление анализирующего.

Чтобы показать, в какой степени необходимо, но и трудно порвать с мышлением государства, которое присутствует даже в самых сокровенных наших мыслях, можно было бы рассмотреть разразившуюся недавно, во время войны в Персидском заливе, битву за такой кажущийся на первый взгляд незначительный предмет, как орфография. Правописание, заданное и гарантированное государством как нормальное по праву (т. е. согласно государству), является социальным артефактом, лишь слегка обоснованным логическими и просто языковыми причинами, которые сами являются результатом процесса нор­мализации и кодификации, вполне аналогичного тому, что государство осуществляет во многих других областях. Но когда в определенный момент времени государство (или кто-то из его представителей) пытается реформиро­вать орфографию (как это уже было и с тем же результа­том сто лет назад), т. е. разрушить с помощью декрета то, что ранее государство декретом же и установило, как это тут же вызывает негодующий протест значительной час­ти тех, кто неразрывно связан с письмом в самом обще­принятом смысле слова и том смысле, который ему любят придавать писатели. И что интересно, все эти защитники орфографической ортодоксии объединяются от имени естественности действующего написания и удовлетворения, переживаемого как подлинно эстетическое, доставляе­мого полным согласием между мыслительными и объек­тивными структурами, между мыслительными формами, сконструированными в головах социально — при помо­щи обучения правописанию — и самой действительно­стью вещей, обозначенных умело написанными словами. Для тех, кто владеет орфографией в той же степени, что и она владеет ими, звук «f», совершенно произвольно пере­даваемый как «ph» в слове «nénuphar» (кувшинка), становится настолько очевидным и неразрывно связанным с цветком, что они начинают с чистой совестью ссылаться на природу и естественность, чтобы обличить вмешательст­во государства, направленное на сокращение произволь­ности орфографии, которая, совершенно очевидно, является плодом самовольного вмешательства государства

Можно было бы привести множество подобных при­меров, когда результаты выбора государства оказывают­ся полностью навязанными — в действительной жизни и в представлениях, — когда отброшенные прежде возмож­ности кажутся абсолютно немыслимыми. Так, например, если малейшая попытка изменить учебные программы и особенно количество часов, выделенных на ту или иную дисциплину, встречает практически всегда и повсюду бе­шеное сопротивление, то происходит это не только из-за мощных корпоративных интересов, связанных с установ­ленным социальным порядком (в частности, затронутых этой реформой профессоров). Дело еще и в том, что куль­тура и в особенности ассоциирующиеся с ней социальные деления и иерархии сформированы естественным образом при содействии государства, которое, учреждая их одно­временно в вещах и умах, придает культурному произво­лу видимость полной естественности.

 

 

Радикальное сомнение

 

Таким образом, мы можем получить какие-то шансы действительно осмыслить государство, которое все еще мыслится через тех, кто пытается его осмыслить, только при условии, что прибегнем к некоторого рода радикаль­ному сомнению, направленному на пересмотр всех пред­положений, вписанных в анализируемую реальность и в саму мысль аналитика.

Особенно сильно влияние государства ощущается в области символического производства: государственные службы и их представители являются крупными произво­дителями «социальных проблем», которые социальные науки часто только «ратифицируют», воспринимая их со своей стороны как проблемы социологические (чтобы доказать это, достаточно измерить долю исследований — конечно же изменяемую в зависимости от страны и пери­ода времени, — направленных на проблемы государства: бедность, эмиграция, неуспеваемость в школе и т. п., и приведенных к более или менее наукообразному виду).









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.