Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







НА ПУТИ К СОЦИОЛОГИИ РАССТАНОВКИ?





Исчез, таким образом, весь мир Stimmung'a1, «природ­ного» созвучия, в котором сливались мир души и присут­ствие вещей; исчезла интериоризированная атмосфера жилища (атмосфера современных «интерьеров» экстериоризи-рована). Сегодня жилище ценится не за его удобство и уют, а за его информативность, насыщенность изобретениями, контролируемость, постоянную открытость для сообщений, вносимых вещами; ценность сместилась в сторону синтаг­матической исчислимости, которая, собственно, и лежит в основе современного «жилищного» дискурса.

Действительно, изменилась вся концепция домашнего убранства. В ней более нет места традиционному вкусу, со­здававшему красоту через незримое согласие вещей. То был своего рода поэтический дискурс, где фигурировали замк­нутые в себе и перекликавшиеся между собой предметы; се­годня предметы уже не перекликаются, а сообщаются меж­ду собой; утратив обособленность своего присутствия, они в лучшем случае обладают связностью в рамках целого, в основе которой — их упрощенность как элементов кода и исчислимость их отношений. Через их неограниченную комбинаторику человек и осуществляет свой структуриру­ющий дискурс.

Такой новый тип обстановки повсеместно утверждается рекламой: «Оборудуйте себе удобную и рациональную квар­тиру на площади 30 метров!» «Умножьте свою квартиру на четыре!» Вообще, интерьер и обстановка трактуются рекла­мой в понятиях «задачи» и «решения». Именно в этом, а не во «вкусе», заключается ныне умение обставить свой дом — не в создании с помощью вещей театральной мизансцены или особой атмосферы, а в решении некоторой задачи, в на­хождении наиболее остроумного ответа в сложно перепле­тенных условиях, в мобилизации пространства.



На уровне серийных вещей возможности такого Функционального дискурса ограниченны. Вещи и предме­ты обстановки представляют собой рассеянные элементы,

1 Настроения (нем.). — Прим. перев.

для которых не найдено правил синтаксиса: если их рас­становка и обладает исчислимостью, то это исчислимость от нехватки, и вещи предстают здесь скудными в своей аб­страктности. Однако такая абстракция необходима: имен­но благодаря ей на уровне модели элементы функциональ­ной игры получают однородность. Человек прежде всего должен перестать вмешиваться в жизнь вещей, вчитывать в них свой образ, — и тогда, по ту сторону их практическо­го применения, он сумеет спроецировать в них свою игру, свой расчет, свой дискурс, а эту игру осмыслить как некое послание другим и себе самому. На такой стадии вещи, образующие «среду», совершенно меняют свой способ су­ществования, и на смену социологии мебели приходит соци­ология расстановки1.

Об этой эволюции свидетельствует реклама — как ее об­разы, так и дискурс. В дискурсе субъект непосредственно фигурирует как актер и манипулятор, в индикативе или им­перативе; напротив, в образах его присутствие опускается — действительно, в известном смысле оно было бы анах­роничным. Субъект есть порядок, который он вносит в вещи, и в этом порядке не должно быть ничего лишнего, так что человеку остается лишь исчезнуть с рекламной кар­тинки. Его роль играют окружающие его вещи. В доме он создает не убранство, а пространство, и если традицион­ная обстановка нормально включала в себя фигуру хозяи­на, которая яснее всего и коннотировалась всей обстанов­кой, то в «функциональном» пространстве для этой под­писи владельца уже нет места.

1 Такую новую фазу Ролан Барт описывает применительно к автомо­билю: «...Единообразие моделей приводит к тому, что сама идея техни­ческого превосходства едва ли не похоронена, так что фантазмы могуще­ства и изобретательности могут теперь прилагаться только к «нормаль­ной» езде. Фантазматическая сила автомобиля переносится на те или иные практические навыки. Коль скоро самое машину уже нельзя сделать сво­ими руками, то самодельным становится ее вождение... теперь нам наве­вают грезы уже не формы и функции автомобиля, а обращение с ним, и, возможно, скоро нам придется описывать уже не мифологию автомоби­ля, а мифологию его вождения» («Реалите», № 213, октябрь 1963 г.).

ЧЕЛОВЕК РАССТАНОВКИ

Нам ясно теперь, какой новый тип обитателя дома выд­вигается в качестве модели: «человек расстановки» — это уже не собственник и даже не просто пользователь жили­ща, но активный устроитель его среды. Пространство дано ему как распределительная структура, и через контроль над пространством он держит в своих руках все варианты взаи­моотношений между вещами, а тем самым и все множество их возможных ролей. (Он, следовательно, и сам должен быть «функционален», однороден своему пространству — только тогда он может отправлять и принимать сообщения от своей обстановки.) Для него самое важное уже не владение и не пользование вещами, но ответственность — в том точном смысле, что он постоянно заботится о возможности давать и получать «ответы». Вся его деятельность экстериоризирована. Обитатель современного дома не «потребляет» свои вещи. (Здесь опять-таки нет места «вкусу» — двусмысленному сло­ву, подразумевающему замкнутые по форме и «съедобные» по субстанции предметы, предназначенные для внутреннего усвоения.) Он доминирует над ними, контролирует и упоря­дочивает их. Он обретает себя в манипулировании системой, поддерживая ее в тактическом равновесии.

Разумеется, в такой модели «функционального» домаш­него жильца есть доля абстракции. Реклама пытается убе­дить нас, что современный человек, по сути, больше уже не нуждается в вещах, а лишь оперирует ими как опыт­ный специалист по коммуникациям. Однако домашняя об­становка есть одно из проявлений переживания жизни, а потому большой абстракцией является приписывать ей мо­дели исчисления и информации, заимствованные из об­ласти чистой техники. К тому же такая чисто объективная игра сопровождается целым рядом двусмысленных выра­жений: «на ваш вкус», «по вашей мерке», «персонализа­ция», «эта обстановка станет вашей», и т.д., — которые по видимости противоречат ей, а фактически составляют ее алиби. Предлагаемая человеку расстановки игра с вещами всякий раз получает свое место в двойной игре рекламы.

Вместе с тем в самой логике этой игры содержится прооб­раз некой общей стратегии человеческих отношений, не­которого человеческого проекта, модуса вивенди новой технической эры — подлинного переворота во всей циви­лизации, отдельные проявления которого прослеживают­ся даже в повседневном быту.

В традиционном быту вещь переживалась и вплоть до на­ших дней изображалась во всем западном искусстве как скромный, пассивный фигурант, раб и наперсник челове­ческой души, отражая в себе целостный порядок, связан­ный с некоторой вполне определенной концепцией убран­ства и перспективы, субстанции и формы. Согласно этой концепции, форма предмета есть абсолютный рубеж между внутренним и внешним. Это неподвижный сосуд, внутри которого — субстанция. Таким образом, все вещи, и в част­ности предметы обстановки, помимо своих практических функций имеют еще и первичную воображаемую функцию «чаши»1. Этому соответствует их способность вбирать в себя душевный опыт человека. Тем самым они отражают в себе целое мировоззрение, где каждый человек понимается как «сосуд душевной жизни», а отношения между людьми — как соотношения, трансцендентные их субстанциям; сам дом становится символическим эквивалентом человеческого тела, чья мощная органическая система в дальнейшем обоб­щается в идеальной схеме его включения в структуры об­щества. Все вместе дает целостный образ жизни, чей глу­бинный строй — строй Природы, первозданной субстанции, откуда и вытекает всякая ценность. Создавая или изготав­ливая вещи, придавая им некоторую форму, которая есть культура, человек преобразует субстанции природы; перво­зданная схема творчества зиждется на возникновении од­них субстанций из других — от века к веку, от формы к фор-

1 Однако в этой символической структуре, судя по всему, действует как бы закон размера: любой, даже фаллический по своему назначению пред­мет (автомобиль, ракета), превысив некоторый максимальный размер, оказывается вместилищем, сосудом, маткой, а до некоторого минималь­ного размера относится к разряду предметов-пенисов (даже если это со­суд или статуэтка).

ме; это творчество ab utero1, со всей сопровождающей его поэтико-метафорической символикой2. Итак, поскольку смысл и ценность возникают из процесса взаимонаследо­вания субстанций под общей властью формы, то мир пере­живается как дар (по закону бессознательного и детской психики), который должно раскрыть и увековечить. Тем са­мым форма, ограничивающая собой предмет, все же сохра­няет в себе частицу природы, присущую человеческому телу; то есть всякая вещь в глубине своей антропоморфна. При этом человека связывает с окружающими его вещами такая же (при всех оговорках) органическая связь, что и с органа­ми его собственного тела, и в «собственности» на вещи все­гда виртуально присутствует тенденция вбирать в себя их субстанцию через поедание и «усвоение».

В современных же интерьерах намечается конец такого природного строя; через разрыв формы, через разрушение формальной перегородки между внутренним и внешним и всей связанной с нею сложной диалектики сути и видимос­ти возникает некоторое новое качество ответственного от­ношения к вещам. Жизненный проект технического обще­ства состоит в том, чтобы поставить под вопрос самую идею Генезиса, отменить любое происхождение вещей, любые из­начально данные смыслы и «сущности», еще и по сей день конкретно символизируемые мебелью наших предков; в том, чтобы сделать вещи практически исчислимыми и концеп­туализированными на основе их полной абстрактности, что­бы мыслить мир не как дар, а как изделие, как нечто доми­нируемое, манипулируемое, описываемое и контролируе­мое, одним словом приобретенное3.

1 Из материнской утробы (лат.). — Прим. перев.

2Его эквивалентом всегда было и интеллектуально-художественное производство, традиционно мыслившееся под знаком дара, вдохновения, гения.

3 Впрочем, такая модель человеческой деятельности с ясностью про­ступает лишь в сфере высокой технологии или же наиболее сложных бы­товых предметов — магнитофонов, автомашин, бытовой техники, где от­ношения господства и распределения наглядно выражаются в цифербла­тах, приборных досках, пультах управления и т.д. В остальном же повседневный быт все еще в значительной степени регулируется тради­ционным типом практики.

Этот современный строй вещей, принципиально отли­чаясь от традиционного строя вещей порожденных, также, однако, связан с некоторым фундаментальным символичес­ким строем. Если прежняя цивилизация, основанная на природном строе субстанций, соотносима со структурами оральной сексуальности, то в современном строе производ­ства и функциональности следует видеть строй фалличес­кий, основанный на попытках преодолеть и преобразовать данность, прорваться сквозь нее к объективным структурам, — но также и фекальный строй, который основан на поис­ках квинтэссенции, призванной оформить однородный ма­териал, на исчислимости и расчлененности материи, на сложной анальной агрессивности, сублимируемой в игре, дискурсе, упорядочении, классификации и дистрибуции.

Даже тогда, когда организация вещей предстает в техни­ческом проекте сугубо объективной, она все равно образует мощный пласт, в котором спроецированы и зарегистриро­ваны бессознательные импульсы. Лучшим подтверждени­ем этого может служить нередко проступающая сквозь орга­низационный проект (то есть, в нашем случае, сквозь волю к расстановке) обсессия: необходимо, чтобы все сообщалось между собой, чтобы все было функционально — никаких секретов, никаких тайн, все организовано, а значит все ясно. Это уже не традиционная навязчивая идея домашнего хо­зяйства — чтобы все вещи были на своем месте и в доме всю­ду было чисто. Та страсть носила моральный, современная же — функциональный характер. Она получает объяснение, если соотнести ее с функцией испражнения, для которой требуется абсолютная проводимость внутренних органов. Возможно, именно здесь глубинная основа характерологии технической цивилизации: если ипохондрия представляет собой обсессивную заботу об обращении субстанций в орга­низме и о функциональности его первичных органов, то современного кибернетического человека можно было бы охарактеризовать как умственного ипохондрика, одержимо­го идеей абсолютной проводимости сообщений.

II. Структуры среды

Расстановка вещей, вбирающая в себя всю организаци­онную сторону домашней обстановки, не вполне, однако, исчерпывает собой систему современного интерьера, осно­ванную на оппозиции расстановки и среды. В рекламном дискурсе технический императив расстановки всегда сопро­вождается культурным дискурсом «среды». Оба они струк­турируют одну и ту же практику, это два аспекта одной и той же функциональной системы. И в том и в другом реализуют­ся смыслы игры и исчислимости: для расстановки это исчислимость функции, для «среды» — исчислимость красок, материалов, форм, пространства1.









ЧТО ПРОИСХОДИТ ВО ВЗРОСЛОЙ ЖИЗНИ? Если вы все еще «неправильно» связаны с матерью, вы избегаете отделения и независимого взрослого существования...

ЧТО ТАКОЕ УВЕРЕННОЕ ПОВЕДЕНИЕ В МЕЖЛИЧНОСТНЫХ ОТНОШЕНИЯХ? Исторически существует три основных модели различий, существующих между...

Живите по правилу: МАЛО ЛИ ЧТО НА СВЕТЕ СУЩЕСТВУЕТ? Я неслучайно подчеркиваю, что место в голове ограничено, а информации вокруг много, и что ваше право...

Система охраняемых территорий в США Изучение особо охраняемых природных территорий(ООПТ) США представляет особый интерес по многим причинам...





Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2021 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.