Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







И НОВЫЕ ДЕЯТЕЛИ: ЦАРЬ ВАСИЛИЙ I И ПАТРИАРХ ФОТИЙ





 

С половины IX в. история Византии получает не­сколько более определенный характер в смысле достиже­ния прямо стоявших перед империей политических и культурных задач как на востоке, так в особенности на се­веро-западе. Хотя по смерти Феофила в 842 г. еще целых 25 лет падает на царствование его сына и царицы Феодо-ры, но вслед за восстановлением иконопочитания начи­нается, собственно, уже новый период истории Византии, несмотря на то что продолжается старая династия. В по­следний период иконоборческой эпохи народились и подготовились новые люди с новыми задачами, которые придали совершенно особый характер истории второй половины IX в. Как произошел перелом и как объяснить появление людей с большой инициативой и с творческим духом среди того общества, которое казалось погрузив­шимся в беспробудную спячку и погрязшим в невежестве и суевериях, это остается не поддающеюся разрешению проблемой. Во всяком случае утверждение, что с вступле- нием Македонской династии в 867 г. открывается новый и блестящий период подъема империи, было бы так же не­справедливо, как и мысль об абсолютном падении обра­зования и духовного развития в предыдущий период. Хо­тя при изложении истории второй половины IX в. исто­рик может с полным основанием применить к себе слова поэта «In nova fert animus mutates dicere formascorpora»[1], но ему также обязательно считаться с реальными и кон­кретными фактами и поставить читателя в такое положе­ние, чтобы для него открылась перспектива с видом на новые государственные тела и на измененные политичес­кие и религиозные формы. Трудно указать в истории эпо­ху, столь богатую новыми образованиями, как именно время, которое нас теперь занимает. Новые этнографиче­ские и культурные начала, с которыми мы знакомимся в этот период, не были никем предвидены и своевременно оценены, но заключались, как в зерне, в предыдущем ис­торическом движении. Читатель может догадаться, что мы разумеем здесь, с одной стороны, основание Русского государства, с другой — миссионерскую деятельность между славянами братьев Кирилла и Мефодия и изобрете­ние славянской азбуки. Как явления, которые служат ха­рактеристикой периода и дают своеобразный отпечаток самым крупным событиям эпохи, указанные факты заслу­живают всестороннего и внимательного изучения в исто­рии Византии.



В начальной русской летописи записано под 6360 г., соответствующим 852 г., следующее любопытное сопос­тавление, которое свидетельствует, что наш древний лето-писатель занят был в свое время той же задачей, которая выступает и перед нами: соотношением между византий­ской и русской историей. На основании не дошедших до нас данных он написал:

«Наченшу Михаилу царствовати, почася прозывати Русская земля. О сем бо уведахом, яко при сем цари приходиша русь на Царъгород, яко же пишется в летописании гречестем. Тем же отселе почнем и числа положим».

Варианты к этому месту дают, между прочим, выраже­ние «якоже сказают», которое следует отличать от парал­лельного «якоже пишется». Первое указывает на источник сведений хотя бы и письменный, но не летописный; вто­рое непременно предполагает заимствование из летопи­си; последнему совершенно соответствует и сообщение «о сем бо уведахом». Достаточно доказана та мысль, что первоначальный летописец собирал свои сведения о Древней Руси и из греческой летописи, и из сказаний, как житья, повести и т. п. Как можно догадываться, отдельные сказания как о лицах, так и о событиях, касающихся древ­них сношений между Русью и Царьградом, были известны и в Византии, и в Киеве, где жил первоначальный состави­тель древнего летописного свода. В настоящее время часть подобных сказаний может стать предметом наблю­дений и выводов, которыми должна подтверждаться мысль русского летописца о том, что Русь известна была в Византии еще до основания Русского государства и что сношения Руси с Константинополем начались ранее по­луисторического похода Аскольда и Дира, о котором ле­тописец нашел уже сведения в византийской летописи. Таким образом, как события из русской истории, имею­щие связь с Византией, должны входить в круг дальней­ших наших наблюдений, так равно и самый центр тяжес­ти византинизма мало-помалу перемещается с восточных провинций на западные (1). В этом отношении позволим се­бе нижеследующие объяснения.

Начиная с VIII в., мусульманский элемент должен был поглощать все внимание способнейших государственных людей Византии; самая борьба идей в иконоборческий пе­риод имеет начало в том же самом источнике. Хотя эта борьба закончена была победой консервативных идей над либеральными, но в то же время византийский государст­венный ум уразумел ту истину, что устои государственного существования империи на будущее время должны быть созидаемы не в восточных, а в европейских провинциях.

Как ни много жертвовала империя на организацию воен­ных сил в Азии, но постоянные набеги арабов, как песок пустыни в незащищенной и открытой равнине, постепен­но обращали культурные области в необработанные и ли­шенные населения. По необходимости граница мусуль­манского и христианского мира все отступала с Востока на Запад. Десятое и первая половина следующего столетия в том и имеют свой блеск и тем выражают подъем византи­низма, что победы над мусульманами на суше и на море да­ли Византии временный успех над арабами в Малой Азии. Но этой временной удачей последние представители Ма­кедонской династии не сумели воспользоваться таким об­разом, чтобы извлечь из нее все те выгоды, которые обес­печили бы империи дальнейшее безбедное существова­ние. Именно в конце XI в. мусульманский мир снова получает перевес над империей, и опять-таки на восточ­ной окраине, где Византия всего менее могла находить опору в таких элементах населения, которые могли бы вы­держать борьбу с турецким напором. Так как в способах соглашения жизненных интересов Византии с новым подъемом победоносно распространявшегося мусульман­ства в лице турок-сельджуков и османов состоял весь смысл внешней политики империи, то понятно, что для нас далеко не безразлично более или менее обстоятельное выяснение подразумеваемой здесь мысли. Вопрос может получить следующую постановку. Если борьба христиан­ской империи на Босфоре с мусульманством уже в занима­ющую нас эпоху складывалась так неблагоприятно для Ви­зантии, что отвлекала все ее внимание и вызывала страш­ное напряжение сил, то не должны ли были лучшие государственные люди прийти к мысли о том, что не Вос­ток должен составлять главную опору империи, а Запад.

Вторая половина IX в. открывается именно новыми перспективами на Западе. В то время как империя Каролингов поставила себе задачей расширить пределы куль­турной и церковной миссии на Восточную Европу и неиз­бежно столкнулась здесь с притязаниями, а частью и с бес­спорными правами Константинопольского патриархата, в этом последнем не могло не созреть мысли о подготовке средств для борьбы с победоносным движением на восток Европы каролингской империи и латинской Церкви. Ви­зантийская империя для достижения этой цели должна была пустить в оборот те же средства, какими Западная им­перия и латинская Церковь располагали для привлечения к себе новых подданных, т. е. христианскую миссию.

Во все время существования империи восточные эт­нографические элементы, объединенные религиозной идеей мусульманства, представляли самого опасного со­перника для византинизма с его исключительностью в ре­лигиозном и национальном отношении. Окончательная победа мусульманства над византинизмом и вступившими в сферу его влияния разными народностями Балканского полуострова, довольно определенно выяснившаяся в кон­це XI в. и затем с некоторыми перерывами настойчиво за­креплявшаяся в XIII и XIV вв., в занимающее нас время представляла еще проблему, решение которой зависело от некоторых комбинаций, каковыми могли или не могли к своим выгодам воспользоваться византийские государст­венные деятели. В мировой борьбе и состязании народно­стей победа достается не только тому, кто идет вперед и за­нимает незащищенные позиции, но также и тому, кто не сдает неприятелю раз занятых им позиций, твердо охра­няя свои пределы. В IX и в особенности в X в. получилась довольно благоприятная для византинизма постановка сфер влияния: империя, не теряя вновь провинций на Вос­токе, сделала значительные приобретения на Западе и, подчинив своему влиянию славянские народы, могла со­ставить компактное политическое и церковное тело, кото­рое было в состоянии выдержать борьбу с мусульманством на Востоке и с притязаниями империи и латинской Церк­ви на Западе.

Такова была реальная почва, создавшаяся в Европе при императорах Македонской династии. Для историка, вникающего в судьбы Византийской империи, совершен­но ясной представляется та мысль, что византинизм мог выдержать неравную борьбу с мусульманством лишь притом условии, если он привлечет к себе посредством неко­торых жертв церковного и политического характера про­будившиеся к исторической жизни славянские народы и если он вступит с ними в такое соединение, о котором мечтали славянские деятели этой эпохи. Но византинизм, хотя хорошо сознавал опасность, угрожавшую ему с Вос­тока от мусульманства, во все времена был слишком рев­нив в оберегании своей мнимой чистоты и особности и нередко предпочитал временный союз с мусульманскими властителями, лишь бы не сделать таких уступок славя­нам, которые казались ему несовместимыми с мировым положением византинизма. Читатель легко поймет, что мы вступаем здесь в самую важную и наиболее интерес­ную эпоху истории Византии, в которой должны быть вы­яснены со всею полнотой и подробностью намечаемые отношения, в зависимости от каковых в конце концов на­ходился роковой для христианства исход борьбы на Вос­токе. Византинизм не мог одержать перевеса в борьбе с магометанством вследствие тех же условий, которые ны­не подтачивают силу Константинопольского патриарха­та. Последний и не может быть иначе понимаем, как в свя­зи с идеей византинизма. После завоевания Константино­поля турками он остался выразителем притязаний эллинизма и до сих пор остается ревностным блюстите­лем тех же принципов исключительности, высокомерия и нетерпимости, за которые так дорого поплатился преж­ний византинизм и которые постепенно ведут к превра­щению в отвлеченную идею и в лишенный соответствую­щего содержания звук столь славный по своим началам и по безграничным притязаниям вселенский Константино­польский патриархат.

Переходим к характеристике новых лиц, во главе ко­торых ставим основателя новой династии.

История Василия Македонянина составлена в то вре­мя, когда династия утвердилась уже на престоле и когда внук его, просвещенный и начитанный в книгах Констан­тин VII, возымел мысль разъяснить свою родословную. Нет ничего удивительного, что в эту родословную попало много неверного, рассчитанного на то, чтобы возвысить династию, придав ей высокое происхождение и древ­ность. Мнимое преемство от Константина, равно как род­ственная связь с Арсакидами или с Александром Великим, должно считаться в настоящее время лишенным основа­ния. В житии Игнатия, составленном Никитой Пафлагонским в конце IX в., сохранилась весьма занимательная ис­тория происхождения генеалогии Василия. Оказывается, что Фотий, потеряв патриарший стол, в целях заслужить внимание царя искусно подсунул ему составленное им родословие, которое должно было вполне удовлетворить самое необузданное тщеславие. Родословное дерево Ма­кедонской династии, составленное на пергаменте и напи­санное древними литерами, имело во главе своей армян­ского царя Тиридата, от которого показан ряд вымышлен­ных имен вплоть до отца Василия. Феофан, бывший придворным библиотекарем, как бы случайно поднес этот пергамент царю Василию и, указывая на палеографи­ческие трудности при чтении документа, заметил, что прочитать его мог бы только Фотий. Таким образом, будто бы Фотий возвращен был из ссылки и вновь вошел в ми­лость царя. Что легенда, читаемая в жизнеописании Игна­тия, не встретила общего сочувствия и не была всеми раз­деляема, видно уже из того, что близкий к кружку литера­турных современников Константина Генесий говорит о происхождении Василия от Арсака, Филиппа и Александ­ра Великого, а не от армянского Тиридата. Но помимо официальной версии существует ряд отдельных частных известий, по которым семья Василия происходила из кре­стьян Македонии в окрестностях Адрианополя. Особый ряд источников — по преимуществу арабских — говорит о славянском происхождении Василия. По всем этим весьма противоречащим одно другому данным можно прийти к заключению, что знатность происхождения Ва­силия составляет искусственную версию, происшедшую на основании родословия Фотия; скромное же происхож­дение из крестьянской семьи, вышедшей из армянской колонии, поселенной близ Адрианополя, оправдывается как свидетельством летописей (2), так и обстоятельствами, к изложению которых сейчас переходим.

В царствование Михаила Рангави в крестьянской се­мье близ Адрианополя около 812г. родился Василий. В это время империя находилась в войне с ханом болгарским Крумом, который, потерпев неудачу под Константинопо­лем, на возвратном пути опустошил Фракию, взял присту­пом Адрианополь и пленил множество сельского населе­ния; в числе пленных отведены были на берега Дуная епи­скоп Мануил и та семья, в которой родился упомянутый выше Василий. Детство и юность Василия протекли, таким образом, на чужбине, в среде языческих болгар, которые еще не знали культуры и лишь готовились стать христиан­ским народом. Сколько лет прожила в плену семья Василия — об этом трудно сказать, вообще сказания, относящиеся к ранним годам, не могут быть проверены и мало заслужива­ют вероятия. Если допустить, что он снова возвратился в Македонию 25 лет, то трудно было бы объяснить, почему византийское правительство не вело переговоров с болга­рами об обмене пленными столь продолжительный срок. Некоторое время мы находим его на службе у стратига Ма­кедонии, но потом жажда наживы и влечение к новым ме­стам и приключениям привели его в столицу, где его физи­ческая сила и ловкость действительно скоро доставили ему видное место. Чудесное и необычайное сопровождало Василия при самом вступлении в Константинополь. Утом­ленный путем, он лег отдохнуть у порога одной церкви, недалеко от Золотых Ворот. Это был монастырь св. Диоми­да, который впоследствии пользовался особенным распо­ложением царя Василия, обогатившего его вкладами и ук­расившего перестройками. Легенда повествует, что в ту ночь, как Василий лежал у ворот монастыря, игумен св. Ди­омида Николай имел видение, повелевавшее ему встать и идти навстречу царю. Приняв это за сон, игумен не обра­тил на него внимания; но призыв идти навстречу царю по­вторился, и также безуспешно. Тогда видение снова и стро­го потребовало от игумена идти встретить Василия. После этого игумен встал, вышел за ворота монастыря и воскликнул: «Василий!» Путешественник с удивлением отозвался на зов, был введен в монастырь и, принимая предложенное угощение, выслушал от игумена чудесный рассказ. Тот же игумен, по всей вероятности, способствовал тому, чтобы Василий устроился в новых условиях, которые ожидали его в Константинополе. В жизнеописании, составленном внуком Василия Константином (3), определенно выражена эта мысль: игумен хлопотал об нем перед одной высокой особой, посещавшей этот монастырь, именно перед род­ственником царя Михаила и кесаря Варды, носившим имя Феофилица (Феофил). Это был богатый человек, любив­ший видеть около себя дружину молодых, красивых и сильных людей, которые, будучи разодеты в шелковые и парадные одеяния, служили украшением его двора. Зачис­ленный на службу к этому вельможе, Василий умел выде­литься между всеми товарищами и получил звание протостратора, или конюшего, при дворе Феофилицы. В этом звании он сопутствовал своему господину в его путешест­вии по служебным делам в Пелопоннис, предпринятом по поручению правительства. Пребывание в Греции имело большое значение в дальнейшей судьбе нашего героя, и поэтому мы приведем относящееся сюда из биографии его место, тем более что сведения о Греции от занимаю­щей нас эпохи так скудны.

«Василий сопутствовал Феофилу и помогал ему ис­полнить возложенное на него поручение. Находясь в Патрах, господин его вошел помолиться в храм Первозван­ного апостола Андрея, а Василий, будучи занят в это вре­мя своей службой, не вошел с ним вместе, а исполнил долг почтения к апостолу после, когда окончил свое дело. Был же в церкви один монах, проведший при храме долгое вре­мя; при входе в храм Феофила он не поднялся с места, не выразил приветствия и не сказал ему ни слова, не обра­тив никакого внимания ни на следовавшую за ним дру­жину, ни на сан вошедшего. Когда же потом показался в храме Василий, то он встал как бы перед лицом вель­можным и принес обычное царственным особам привет­ствие. Бывшие при этом и узнавшие об этом по слуху донесли о случившемся благородной женщине, известной в тех местах своим большим богатством, которая по сво­ему мужу называлась Данилидой. Зная лично того мона­ха и веруя в его пророческий дар, она не оставила без вни­мания этого обстоятельства, но, призвав к себе монаха, с укоризной говорила ему: «Столько лет тебе уже изве­стно, что я пользуюсь в этой стране особенным поче­том и властью, но ты никогда не вставал при виде меня и не выражал мне приветствия, а равно не оказывал этой чести ни моему сыну, ни внуку; как же случилось, что ты оказал царскую честь простому человеку, чуже-страниу и никому не известному?» Благочестивый же тот монах отвечал ей, что оказал почесть и встал на ноги не перед простым человеком, как она полагает, а перед великим царем ромэев и помазанником Христо­вым. Господин Василия, проведя в тех местах некоторое время и исполнив возложенные на него государственные службы, должен был возвратиться в царственный город, между тем как он сам по болезни остался там на корот­кое время. Когда же после надлежащего ухода он освобо­дился от болезни и стал собираться в обратный путь, его призвала к себе упомянутая Данилида и приняла с особой ласковостью и большим вниманием, весьма умно и предусмотрительно поступив, как сеятель, бросаю­щий семя в добрую почву, дабы в должное время получить хороший плод. Она одарила его в значительном количе­стве золотом, дала тридцать человек рабов, богатые одежды и много богатства в разных предметах и поставила лишъ одно это условие, чтобы Василий вступил в со­юз духовного братства с сыном ее Иоанном. Он сначала отказывался от этого предложения, ссылаясь на свою скромность и высокое положение Данилиды, но наконец согласился, уступая настоятельным просьбам. Тогда эта женщина, получив больше смелости, открыто ска­зала ему, что Бог возвеличил его и имеет удостоить вы­сокой чести и что она просит его лишь об одном, чтобы он оказал им расположение и милость. Василий же дал обещание, если сбудется то, что она говорила, подчинить ей всю эту страну. Возвратившись в Константи­нополь, на приобретенные в Греции средства он накупил много имений в Македонии, снабдил имуществами своих родственников и сделался сам богатым столько же свои­ми добродетелями, как имениями и деньгами. Оставался же, однако, у своего господина и служил ему».

Существенным обстоятельством, имевшим влияние на последующую судьбу Василия, нужно признать то, что из Греции он возвратился богатым человеком, имевшим рабов в личном распоряжении и земельные имущества в Македонии. Хотя вся история пребывания его в Греции и отношений к Данилиде носит на себе легендарный ха­рактер, но в ней несомненно есть историческое зерно, так как это было семейное предание, не подвергавшееся колебаниям со стороны внука его, составителя жития Ва­силия. Самый характер богатой владетельницы шелко­вой фабрики и ковровых изделий в Пелопоннисе Дани­лиды может служить прекрасным показателем извест­ной степени благосостояния Греции и в то же время объяснять отношения царствования Василия к этой по­лузабытой стране (4).

Теперь судьба Василия могла считаться обеспеченной, хотя элемент чудесного все же сопровождает и дальней­шую его историю. На этот раз имеет большое значение физическая сила и необыкновенная ловкость Василия. Од­нажды происходило большое торжество во дворце патри-кия Антигона, сына Барды, на котором участвовала вся столичная знать и, между прочим, Феофилица, господин Василия. Как было в обычае, пиршество сопровождалось играми и состязаниями в ловкости и силе; известными борцами были в это время болгаре, а между ними один не знал себе соперника и кичился своей силой, с презрением относясь к местным силачам. «Пир продолжался, — гово­рит жизнеописатель, — и веселье было разгульное, когда маленький Феофил шепнул кесарю: «У меня есть человек, владыко, который может померяться силой с этим болга­рином, иначе будет большой стыд для ромэев, если он воз­вратится в Болгарию, не найдя себе достойного соперника, который победит его». Когда же кесарь согласился на предложенное состязание, то патрикий Константин[2], че­ловек весьма расположенный к Василию, так как и сам был рода армянского[3], заметив, что место, на котором предполагалось состязание, сыровато и опасаясь, как бы Василий случайно не поскользнулся, просил кесаря отдать приказание, чтобы на арену были насыпаны древесные опилки. Это было исполнено. Василий, схватившись с бол­гарином, скоро сжал его в своих объятиях и, легко припод­няв его над столом, как легкую связку сухой травы или ни­чтожный пучок шерсти, с удобством бросил на землю. Все присутствовавшие не могли удержаться от похвал и одоб­рения Василию». С этого дня слава Василия стала распро­страняться по городу, он сделался известным.

Новый опыт силы и искусства был еще замечательней. У царя Михаила был конь дикий и необузданный, хотя пре­красной породы и масти и чрезвычайно быстрого хода. С ним было весьма трудно сладить, в особенности когда он срывался с привязи и был на свободе. Уже Михаил, раздра­женный неудачными попытками приручить этого коня, отдал приказ перерезать ему жилы на задних ногах. Быв­ший при этом кесарь Варда просил царя не губить такое благородное животное из-за одного недостатка. Василий же сказал своему господину: «Если я обгоню царского коня и, соскочив со своего, сяду на него, не будет ли гневаться царь, так как конь в царской сбруе?» Когда же царь разре­шил этот опыт, Василий легко и искусно справился с зада­чей. Тогда царь, очарованный мужеством и ловкостью это­го человека, взял его к себе на службу и назначил его цар­ским стратором. С тех пор Василию открылась уже широкая дорога, он вошел в расположение царя, сделался для него необходимым человеком и умел сохранить его привязанность. Участие Василия в царских пирах и весе­лых похождениях началось в то время, когда по смерти Феоктиста и удалении царицы Феодоры все влияние пере­шло к дяде царя, Варде, который, предоставив племяннику свободу устраивать жизнь согласно его склонностям, сам сосредоточил в своих руках все нити правления и несо­мненно мечтал о царском троне. Не будем останавливать­ся на анекдотической стороне биографии Василия, кото­рая, по-видимому, имела целью показать, каким образом этот скромный и простой крестьянин (5) мог дойти до самых высших ступеней власти и благополучия. Его карьера, од­нако, не была лишена преград и значительных затрудне­ний, хотя ясно, что без связей в высших кругах он не мог бы идти так далеко по служебной лестнице. Прежде всего кесарь Варда не мог хладнокровно относиться к тому, что занимало императора, и поэтому возвышение Василия и оказываемое ему Михаилом доверие должны были с ран­них пор возбудить его подозрительность и недоверие к этому случайному человеку.

Нужно было обладать большим знанием людей и ис­кусством приспособления к обстоятельствам, чтобы про­ложить себе дорогу в той среде, где господствовали близ­кие люди Варды. В самом деле, важнейший военный пост командования царской гвардией вверен был брату его Петроне, а потом сыну Антигону; логофетом дрома по смер­ти Феоктиста назначен был его зять Симватий. Весьма можно пожалеть, что в изложении обстоятельств, касаю­щихся придворной жизни Василия, мы должны ограничи­ваться весьма скудными данными, в которых анекдотичес­кая сторона берет верх над простой и неприкрашенной правдой. Василия сопровождала удача, и всемогущему Вар-де неоднократно приходилось невольно способствовать его возвышению. В биографии Василия рассказывается, между прочим, следующий случай (6).

«В то время был у царя паракимоменом патрикий Дамиан, славянского происхождения. Будучи волнуем властолюбием, он часто говорил царю как о других ли- цах, неискусно управляющих делами, так в особеннос­ти о дяде его, кесаре Барде, что он, завладев верховной властью, часто преступает требования долга, и, от­меняя некоторые распоряжения кесаря, приводил царя к иным воззрениям на современные события. Вследст­вие этого кесарь по внушению своих друзей и советни­ков стал строить козни Дамиану: клеветал на него, возводил мнимые обвинения и так изменил настроение к нему царя, что он лишил Дамиана его достоинства. По низвержении Дамиана место его оставалось долго незанятым. Но божественное провидение направляет дела в пользу того, к кому благоволит: проницатель­ность делает бесплодной и лукавство уловляет в соб­ственные сети. И сам кесарь, и многие другие намечали того и этого на открывшееся место и тайно принима­ли всяческие меры; но против всякого ожидания царь назначает на это место Василия, возведя его в сан патрикия и женив его на прекрасной девице и первой тог­дашней знатной невесте, это была дочь благородного и знаменитого тогда Ингера».

Так рассказан в жизнеописании Василия наиболее важный эпизод в его карьере, который, конечно, не мог пройти так просто, как об этом сказано, и который поста­вил нашего героя в ближайшие отношения к царю и сделал его почти недоступным для козней кесаря Варды, который любил потом говорить в тесном кружке своих привержен­цев: «Положившись свыше меры на ваши слова, я прогнал лисицу, но впустил льва, который проглотит нас всех». С тех пор между Вардой и Василием не могло быть доверия, каждый стремился воспользоваться своим влиянием для нанесения вреда другому.

Василий подготовил решительный удар Варде с большим искусством и осторожностью. Ему нужно было найти союзников и друзей среди высших лиц, чтобы чрез них постепенно действовать на императора, который во всяком случае привык видеть в своем дяде такого госу­дарственного деятеля, за которым можно было не опа­саться личной ответственности. Зять Варды, логофет дрома Симватий, вошел в соглашение с Василием насчет замышляемого переворота. Именно Василий внушил ему мысль, что в случае устранения от дел кесаря он может получить его сан и звание, так как царь вполне к нему расположен в только ждет благоприятного случая, как бы отделаться от своего дяди. Реальное положение дела хо­рошо изображается автором жизни Василия в рассказе о смерти Варды во время похода против критских арабов, когда пущены были в ход все нити интриги, хорошо под­готовленной сторонниками паракимомена Василия. Ког­да византийский отряд раскинулся лагерем на реке Мэандр в фракисийской феме, случилось, что царская па­латка оказалась раскинутой на низменном месте, между тем как кесарская — на возвышенном и отовсюду видном. Недоброжелатели кесаря воспользовались и этим, может быть случайным, обстоятельством, чтобы доказать его беспредельное честолюбие и желание оскорбить царя явным к нему пренебрежением. «Поверив этим наветам, царь склоняет дух к наговорам против него и принимает участие в обсуждении средств к его низвержению, ибо яв­но он не мог ни сказать чего-либо против кесаря, ни при­нять какое-либо враждебное против него решение, так как, с одной стороны, он пользовался почти равной с ним честью и участвовал в царской власти, с другой — не бо­ялся его друзей и приверженцев. Он хорошо знал, что все архонты и стратиги более преданы и расположены к не­му, а не к царю и что по его мановению направляются все дела и в особенности зависят от сына его, анфипата и патрикия Антигона, тогдашнего доместика царских схол». Вообще царь имел многих, разделявших его взгляд и го­товых принять на себя убиение кесаря (7). Когда в числе за­говорщиков против Варды оказался и тесть его Симва­тий, тогда колебания царя прекратились и он вполне во­шел в планы паракимомена. Считалось опасным покуситься на жизнь Варды в столице, где можно было вызвать военное возмущение. Таким образом в866 г. быс­тро составлен план военного похода в Крит, предприня­того, по-видимому, лишь с той целью, чтобы удалить Варду из той обстановки, которая была ему так близка и в ко­торой он имел так много друзей и приверженцев.

Барде предстояло принять личное участие в походе, которым заговорщики и воспользовались для осуществле­ния своих замыслов. Как сказано выше, в апреле 866 г. в ла­гере при устьях Мэандра произошла кровавая драма на глазах самого царя.

«На заре 21 апреля кесарь по принятому обычаю явил­ся к палатке царя, чтобы вместе обсудить предстоявшие распоряжения. Когда он приблизился, царь, находя это вре­мя самым удобным, дает знак патрикию Симватию, что­бы он распорядился приведением в исполнение составлен­ного заранее плана. Он же, выйдя, сделал условный знак, ка­ковым было знамение креста на лице; но заговорщики по малодушию и из страха перед опасным предприятием по­теряли присутствие духа и замедлили исполнением составленного решения. Царь оказался в затруднении и, уз­нав от одного из слуг, что заговорщики перетрусили и от­кладывают предприятие, действительно требовавшее смелости имужества, посылает одного из доверенныхлиц к Василию, имевшему уже сан патрикия и должность па-ракимомена, иуведамляет его, полный смятения, что если он не поспешит подкрепить дух тех, которые назначены на исполнение предприятия, и не побудит их немедленно приступить к делу, то неизбежно самому ему угрожает от Барды смерть, «ибо, — говорил Михаил, — невозможно, чтобы он не знал всего, что я замыитял против него, и вы будете настоящими виновниками моего убийства». Узнав об этом и боясь, чтобы не случилось какого несчастия с ца­рем, Василий подкрепляет робких и делает смелыми трус­ливых и побуждает их к исполнению царской воли. Тогда заговоргцики вторглись в царскую палатку, а кесарь, по­няв, что дело идет о его жизни, бросился к ногам царя. Убийцы нанесли ему смертельный удар на том же месте» (8). По некоторым данным, не посторонние убийцы, а сам Ва­силий нанес Варде первый удар.

После этого события, открывавшего паракимомену прямой путь к высшей власти, военные предприятия были отложены; император возвратился в столицу, где его, одна­ко, ожидали разнообразные неприятности, вызванные ча­стью трагической смертью Варды и неожиданным оборо­том столь популярного предприятия против критских арабов. Не обращая внимания на чувства населения столи­цы, император по возвращении из похода приобщил к им­ператорской власти Василия, усыновив его и назначив соимператором (26 мая 866 г.). Но происшедший переворот сопровождался смутами. Прежде всего Симватий, жестоко обманутый в своих надеждах на кесарский сан, отказался от должности логофета дрома и испросил назначения его стратигом фракисийской фемы. Здесь он в соглашении с стратегом Опсикия Пигани начал бунт против правитель­ства, порицая возвышение Василия и посылая ему всячес­кие укоризны. Движение в фемах продолжалось, впрочем, только в летнее время, причем бунтовщики разорили усадьбы и поля константинопольских вельмож и захвати­ли несколько судов. С приближением холодного времени восстание прекратилось, и оба стратига были схвачены и приведены в Константинополь, где их постигло суровое наказание: Симватий сослан в заточение с лишением глаз и одной руки; Пигани также отправлен в ссылку с выколо­тыми глазами и прорванными ноздрями.

Нам остается сказать о последнем, и самом реши­тельном, шаге, приведшем царя Василия к самостоятель­ной власти. С точки зрения его жизнеописателя, «божест­венный голос явно призывал его к царской власти», а царь Михаил «сам острил направленные против него ме­чи и укреплял руки своих убийц», но фактически подго­товленное Василием убийство царя Михаила трудно бы­ло оправдать в глазах современников и потомства. Само собой разумеется, трудно было положиться на верность Михаила, который мог с такой же легкостью поднять ру­ку на Василия, с какой он отделался от Варды. Михаил уже начал охладевать к своему товарищу по власти, когда за­метил, что он уклоняется от его веселых пиров и начина­ет серьезней смотреть на свои обязанности. Весьма веро­ятно, что Василию не было иного выбора, когда обнаружилось, что Михаил имеет намерение передать царскую власть новому своему любимцу, некоему Василикину, ко­торого он вывел в царском парадном одеянии перед со­бранием сената с целью присоединения его к власти. Та­ким образом была решена участь Михаила III. Однажды происходило пиршество во дворце св. Маманта, на кото­ром по обычаю царь позволил себе излишества. Присут­ствовавший здесь Василий решился воспользоваться этим случаем, чтобы освободить себя и империю от это­го негодного правителя. Отведя его спать и оставив ком­нату без охраны и без запоров, Василий ночью провел своих друзей и преданных ему сообщников и впустил их в спальню царя. Бывший здесь постельничий хотел было оказать сопротивление, но его заставили молчать. Миха­ил пробужден был от сна вследствие поднявшегося шума и поднял руки для защиты, но один из заговорщиков, Ио­анн Халдий, отсек ему обе руки, после чего ему нанесены были новые удары, от которых последовала смерть. Это было ночью с 23 на 24 сентября 867 г. Василию предстоя­ло принять меры, чтобы закрепить за собой приобретен­ное смертью Михаила III положение. В ту же ночь он по­спешил, несмотря на сильную морскую бурю, перепра­виться из предместья св. Маманта в Константинополь, чтобы занять дворец, откуда приказал собраться к нему всем придворным, оставшимся во дворце св. Маманта, и сделал распоряжение о погребении погибшего царя. Ми­хаил погребен без всякой помпы на азиатском берегу Бо­сфора в нынешнем Скутари. На погребении были мать его инокиня Феодора и сестры его, постриженные в мо­нахини и жившие в монастыре Гастрии. Достигнув нео­граниченной власти в обширной империи, Василий был уже на склоне лет, он имел около 55 лет.

Следя за редкой карьерой Василия, мы должны при­знать в нем ловкого и искусного человека, который хоро­шо понимал людей и умел ими пользоваться для своих це­лей. Если принять во внимание, что он едва ли имел даже первоначальное школьное образование, то личность его должна вырасти перед нами до больших размеров. Несомненно, он обладал твердым и настойчивым характером и далеко не часто встречающимися способностями, кото­рые позволили ему и на высоте власти оказаться не ниже предъявленных к нему его положением задач. Конечно, ему казались дозволенными всякие средства, если ими до­стигалась цель; с ним опасно было встречаться на одной дороге, состязаться с ним не были в состоянии его совре­менники, перед ним стушевались Варда, Фотий, не говоря о Михаиле. Но за этим царем, запятнавшим себя двумя убийствами из политических целей, числится большая за­слуга перед историей. Именно при нем был поставлен во­прос об устоях, на которые должна была опираться импе­рия, и этот вопрос решен был в том смысле, что европей­ские этнографические элементы должны были получить преобладание перед азиатскими.

Цари Македонской династии перенесли центр тяжес­ти империи из Азии в Европу, отвечая этим на важные за­просы, которые к тому времени совершенно настойчиво заявили о себе. На престоле империи Василий оставался тем же практическим и зорко присматривающимся к об­стоятельствам наблюдателем, каким мы видели его рань­ше. И нужно сказать, что его сметливость и отзывчивость на потребности государства, его понимание государствен­ных учреждений и разнообразных общественных классов создали ему много почитателей, которые охотно прощают ему его недостатки.









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.