Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







Древняя Индия: политическая система и социальная структура





Глава 10

Древняя Индия: политическая система и социальная структура

 

Захватив в 317 г. до н. э. власть в Пенджабе и решительно очистив эту часть Индии от остатков греко‑македонских гарнизонов, Чандрагупта, как упоминалось, на развалинах державы Нандов создал новое государство Маурьев, которое стало быстро расширять свои пределы. Особых успехов в этом добился преемник Чандрагупты Биндусара, который простер пределы государства, превратившегося в одну из крупнейших империй мира, почти на всю территорию Индостана и на часть земель Афганистана. Его сын и внук Чандрагупты Ашока (268–231 гг. до н. э.) продолжил эти успешные завоевания, сокрушив сопротивление государства Калинги на востоке Индии.

Империя Маурьев, охватив в результате этих завоеваний почти весь Индостан, за исключением крайнего юга, подчинила себе наряду с высокоразвитыми территориями долины Ганга или Пенджаба множество населенных отсталыми племенами периферийных районов, которые именно благодаря включению их в единую политическую суперсистему получили мощный толчок для своего развития в рамках уже сложившейся древнеиндийской культуры и социальной структуры. Ашока, выступивший в качестве великого правителя и реформатора, поставил своей задачей создать государство, основанное на принципах древнеиндийских религиозно‑этических норм – дхармы.

 

Индия после Маурьев. Кушаны. Гупты

 

Противниками греко‑бактрийцев, оттеснившими их в середине II в. до н. э. и занявшими их место, были среднеазиатские племена юэчжей. Мигрировавшие под давлением северокитайского племени гуннов (сюнну), господствовавшего на территории монгольских степей, юэчжи в ходе продвижения на запад через территорию современного Синьцзяна (Восточного Туркестана) заняли бактрийские земли и, осев на них, вскоре стали известны соседям под наименованием кушанов. Немало усвоив из эллинистического наследия бактрийцев, кушаны на рубеже нашей эры объединились в достаточно крупное государство, которое за счет удачных войн с Парфией заметно расширило свою территорию и приблизилось на юге к границам Индии. При Кадфизе II кушаны предприняли ряд экспедиций в Индию (хронология кушан вызывает ожесточенные споры, но ориентировочно это было в середине I в. н. э.), а при его преемнике, знаменитом Канишке, они овладели значительной частью Индии, включая бассейн Инда и часть бассейна Ганга.



При Канишке Кушанское царство было на вершине своего могущества, а синтез сложившейся на греко‑бактрийской основе кушанской культуры с североиндийской в процессе индианизации кушанов сыграл важную роль в развитии как культуры этого региона, так и ее наиболее знаменитой части – гандхарского искусства, сыгравшего существенную роль в формировании основ иконографии буддизма Махаяны. Что касается этого направления буддизма, то следует напомнить, что Канишка, вслед за Ашокой, известен как второй великий индийский император, покровительствовавший буддизму. Именно при нем был проведен знаменитый 4‑й собор буддистов, на котором и были очерчены основы буддизма Махаяны («Широкая колесница», «Широкий путь к спасению»). Смысл этого направления буддизма и его отличие от первоначального буддизма Хинаяны в том, что махаянистское направление оказывало несравненно большее внимание буддистам‑мирянам – им за поддержку монахов и храмов, за верность буддизму были обещаны если и не нирвана (ее по‑прежнему могли достичь лишь ушедшие от мира монахи), то во всяком случае улучшение кармы и даже буддийский рай, по пути к которому их вели святые подвижники‑бодисатвы.

Реформа буддизма, связанная с именем знаменитого буддийского монаха Нагарджуны и осуществленная при покровительстве Канишки, была призвана укрепить позиции весьма далекой от мирских интересов религии. В известной мере это удалось: буддизм стал ближе и понятнее людям. Но оттеснить на задний план в самой Индии древний брахманизм, уже успешно трансформировавшийся в индуизм, буддизм так и не сумел, хотя в североиндийских и особенно пригималайских районах (знаменитый монастырь Наланда) он успешно существовал и даже развивался еще на протяжении примерно тысячелетия, после чего практически полностью исчез из жизни Индии. Зато через восточные районы Кушанского царства буддизм Махаяны как раз со времен Канишки начал свое победоносное продвижение на восток, прежде всего в Китай.

Упадок и развал Кушанского царства примерно в середине II в. н. э. ознаменовали наступление в Индии длительного периода политической дезинтеграции, сведений о котором очень мало. С начала IV в. долина Ганга, и в частности Магадха, становятся центром нового крупного политического образования – государства Гуптов. Достигнув своего наивысшего расцвета в конце IV в., когда под властью Гуптов были объединены почти все земли Ганга и большие территории к югу от них, это государство в середине V в. едва выдержало мощные удары со стороны гуннов‑эфталитов, а в конце V в. прекратило свое существование. Внутренняя структура государства Гуптов в целом копировала принципы, выработанные в эпоху Маурьев. Но были и нововведения, сводившиеся к несколько большей степени централизации власти с укреплением аппарата администрации и явственным стремлением покончить с автономистско‑сепаратистскими тенденциями на местах. Впрочем, серьезных результатов – если судить по срокам существования государства – это не дало.

Что касается Южной Индии, то шедшее много более медленными темпами ее развитие привело к тому, что в эпоху Маурьев, после присоединения к империи большей ее части, там стали появляться первые политические структуры. Включение в состав империи способствовало первоначальной институционализации этих структур. В результате уже на рубеже нашей эры в условиях дезинтеграции и практически автономного существования и развития юга там стали появляться первые крупные государства – Чола, Пандья, Керала. С IV в. среди других государств заметно выделилась держава Паллавов, причем к этому времени разрыв между уровнем развития севера и юга заметно сократился. Эта нивелировка произошла за счет энергичной индианизации юга, т. е. распространения на юг Индостана общих принципов социально‑культурной и политико‑административной структуры, всей религиозной философии, выработанной долгими веками. В авангарде индианизации шли система варн и восходящий к брахманизму индуизм. Немалую роль здесь играла и основа основ классической индийской структуры – ее община.

 

Рабы и неполноправные

 

Индийское общество, как и любое другое, знало рабов, причем раб в собственном смысле этого слова (речь о сути явления, а не о терминологии) мог быть, во всяком случае на первых порах, только из числа пленных иноплеменников, выходцев чаще всего из варварских племен, которые стояли вне всех четырех варн, вне каст, т. е. вне жителей общин и городов цивилизованной Индии. Такого рода рабы были немногочисленны и бесправны; их труд использовался преимущественно на тяжелых и презираемых работах в общинных либо государственных (царских и должностных) хозяйствах, в сфере услуг. Что касается рабынь аналогичного происхождения, то их участь подчас бывала легче в том смысле, что они, будучи взяты в дом, обычно становились наложницами кого‑либо из мужчин семьи, нередко главы ее. Рождение ребенка от полноправного повышало статус рабыни, а подчас и приносило ей свободу, если же она оказывалась женой или сожительницей раба, статус ее ребенка оставался, видимо, рабским. Раба и рабыню, если они находились в частных руках или во владении общин, можно было продать, проиграть, заложить, даже украсть (за что полагалось оговоренное нормой суровое наказание). Но при всем том они имели и некоторые права, включая право иметь семью и некоторое имущество. Вообще же говоря, существовала стойкая, хотя и не оговоренная нормами тенденция, согласно которой статус раба или рабыни со временем или в лице последующих поколений имел тенденцию к повышению. Так, работая в качестве батрака или арендатора в хозяйствах знати, тем более рядом с кармакарами, раб постепенно трансформировался в неполноправного. Примерно такой же статус приобретали рабы в общинах, в казенных мастерских, рабы‑пастухи, рабы‑слуги. Существенно заметить, что в ряде случаев домочадцы из числа рабов упоминаются в одинаковом контексте с членами семьи в качестве лиц, которые являются принадлежностью домохозяйства, главы‑домохозяина.

Термином «даса», как упоминалось, в индийских текстах и обиходе именовали также рабов из числа самих индийцев, т. е. рабов‑должников, кабальных, заложенных, проигранных и т. п. По мере развития товарно‑денежных и частнособственнических отношений, включая ростовщичество, все большее количество индийцев всех варн, от шудр до брахманов, становились в ряды малоимущих или неимущих, влезали в неоплатные долги и 6 конечном счете оказывались в положении долговых рабов. За рабами этой категории сохранялись права и привилегии, присущие их варне, что резко меняет в наших глазах привычный облик раба. Так, к рабу из брахманов его хозяин всегда обязан был относиться с внешними знаками почтения и соответственно требовать от него только той работы, которая не унизила бы его статус, например, работу на земле, в некоторых видах хозяйства. Кроме того, рабы‑должники имели право на выкуп, хотя условия выкупа зависели от обстоятельств. Важно заметить также, что за ними сохранялись права, принадлежавшие их варне и каждому из них как члену варны, – право на семью, имущество, наследование и т. п. Словом, это были не столько рабы, сколько неполноправные и зависимые различных категорий, что нередко отражалось и в соответствующих пояснительных терминах, – при всем том, что все они в целом, как упоминалось, обозначались все тем же емким словом даса, что и рабы‑иноплеменники.

К неполноправным из числа рабов разных категорий фактически примыкали и кармакары. Спецификой их положения было то, что в отличие от своих собратьев, скажем в Вавилонии, где лица наемного труда объединялись в профессиональные группы и чуть ли не диктовали свои условия нанимателям, чувствуя себя своего рода силой, в варново‑кастовой Индии это были по преимуществу представители низших каст или изгои, стоявшие вне каст. Это уже само по себе определяло их статус, так что ни о каких претензиях речи быть не могло. Фактическое же использование кармакаров как лиц наемного труда – это могли быть ремесленники, слуги, пастухи, батраки – сближало их с рабами, тем более рабами‑должниками, в единую общую категорию зависимых и неполноправных. Правда, существенным отличием кармакаров от рабов всегда были договорные условия найма, но в юридическом плане эта немаловажная деталь давала не слишком много. Кармакара нельзя было продать как личность, но он продавал себя как работника и без этого не мог существовать. Неудивительно, что в источниках, например в Артхашастре, для сводного обозначения лиц обеих этих категорий существовал единый и весьма устойчивый термин‑бином – даса‑кармакара.

Кроме немногочисленных рабов‑иноплеменников, несколько большего количества рабов‑должников и наемников‑кармакаров в традиционной социальной структуре древней Индии существовали и иные категории неполноправных – те, кто стоял на низших ступенях варново‑кастовой иерархии или вне системы каст вообще. Независимо от того, продавали ли они себя как работников, т. е. были ли кармакарами, эти люди в Индии всегда были в положении презираемых, а то и подлых, неприкасаемых. Но для того, чтобы лучше определить статус этих лиц, необходимо снова обратиться к системе варн, трансформировавшейся на рубеже нашей эры в систему каст.

 

Варново‑кастовая социальная иерархия

 

Выработанная веками система варн на рубеже нашей эры уже во многом изменилась. Изменения шли в ряде направлений. Об одном из них – сближении статуса двух нижних варн и противопоставлении их двум верхним – речь уже шла. Но этим дело не ограничивалось. Прежде всего, намечалась заметная дифференциация, как имущественная, так и социальная, в верхних варнах, особенно в варне брахманов. Количество брахманов росло, и далеко не все они требовались для ритуально‑культовых жреческих нужд. Да и не все были склонны или способны к этого рода деятельности. Неудивительно поэтому, что немалое количество брахманов, оставаясь по варне именно брахманами, начинало заниматься иными, не присущими хранителям мудрости и жрецам делами, вплоть до весьма непрестижных (лекари, актеры, пастухи и др.). Что касается кшатриев, то здесь тоже происходили серьезные изменения, но иного плана. Первоначальные наследственные кшатрии, прежде всего воины, уменьшались в числе, в немалой степени за счет сражений и взаимного истребления, придворных интриг и драматических эпизодов в периоды смены власти и династий. Это касалось и многих древних правящих аристократических родов. В то же время приходившие им на смену правители, чиновники и воины из других варн (вспомним, что во главе ряда династий оказывались выходцы из шудр, причем советниками их нередко становились брахманы) не имели права с легкостью проникать в варну кшатриев – закон индийской варны гласил, что она зависит от рождения, а не от имущественного или социального положения человека. Конечно, могли быть исключения из общего правила, но в целом закон оставался законом и следствием его было постепенное уменьшение численности и значимости варны кшатриев.

Сильно возросли и укрепили свои позиции отдельные представители обеих нижних варн, вайшьев и шудр. Из их числа вышло немало зажиточных городских жителей. По меньшей мере часть их проникла и в верхние слои общества, в число правителей, чиновников, воинов. Получался некоторый парадокс: обычная норма по‑прежнему следовала традиционной градации варн с соответствующими привилегиями и санкциями в случае правонарушений для членов каждой из них, тогда как реальная жизнь во многом сместила акценты. Практически дистанции между варнами оказались иными, нежели они были прежде. Нужна была корректировка, некий иной масштаб социального счета.

Но изменения в традиционной системе варн только этим не ограничились. Во‑первых, индианизация южных районов Индостана все время вводила в состав индийской культуры и индийского общества, включая и систему варн, новые контингенты. Конечно, большинство заново приобщенного к индийской цивилизации населения южных районов почти автоматически становилось в число шудр. Но ведь среди новообращенных были и жрецы, правители, чиновники, воины. Как было быть с ними? Особенно если они продолжали исполнять свои привычные функции и по образу жизни и социальному статусу явно не соответствовали обычным индийским шудрам? Аналогичным образом обстояло дело с ассимилировавшимися в Индии воинственными завоевателями, оседавшими в Северной Индии и волна за волной поглощавшимися ею (греки, бактрийцы, парфяне, гунны, юэчжи и др.). Часть их соответствовала варне кшатриев, но о возможности включения в эту варну уже упоминалось. Это было делом не простым и потому широкого потока в число кшатриев не следовало ожидать.

Во‑вторых, в рамках каждой из издревле существовавших древнеиндийских варн шел свой процесс внутренней дифференциации и специализации. Те, кто оставался в пределах варны, но специализировался на какой‑то части из тех широких функций, что прежде были общими для всех членов данной варны, начинали заметно отличаться от остальных. Это вызывало естественное дробление прежних четырех варн на более мелкие подразделения внутри них, на своего рода субварны, каждая из которых объединяла людей близкой специальности, сходного рода занятий и квалификации и к тому же имела тенденцию к последующей еще более узкой специализации.

В‑третьих, сложность жизненных обстоятельств постоянно порождала внутри каждой из варн многочисленные конфликты, связанные с браками либо сожительством представителей разных варн и с неясностью по поводу варновой принадлежности детей от смешанных браков. Возникала объективная потребность в дифференциации членов варны на чистых и смешанных, а смешанных на тех, одним из родителей которых был представитель более высокой или более низкой варны, а то и лицо, вообще стоявшее вне варновой системы.

Наконец, наличие в обществе некоторого количества неполноправных, в том числе стоявших вне варн рабов‑иноплеменников, а также тех, кто занимался преимущественно тяжелыми и нечистыми работами, тоже вело к образованию групп людей, связанных общностью их нелегкой доли, близостью их социального положения и профессиональных занятий. К этому стоит добавить, что в отсталых районах Индии, в ее джунглях продолжали существовать племена, еще не знакомые с земледелием и скотоводством, промышлявшие охотой, рыболовством и собирательством. Всем им тоже нужно было найти какое‑то место в генеральной системе замкнутых сословных групп.

Все эти и некоторые другие факты сыграли свою существенную роль в трансформации древней системы варн и превращении ее в более сложную, дробную и строго иерархически организованную систему каст. Каста (джати, т. е. род) – это замкнутая эндогамная группа людей, обычно наследственно занятых в определенной сфере деятельности. Именно в такого рода касты и консолидировались как все мелкие специализированные группы внутри старых варн, так и вновь индианизировавшиеся жители юга либо представители осевших в Индии иноплеменников‑завоевателей, не говоря уже о появившихся на свет в результате смешанных браков, о неполноправных и т. п. Пришедшая на смену четырем древним варнам система из многих сотен и даже тысяч каст стала в новых условиях гораздо более удобной. Будучи неизмеримо более гибкой, она позволяла безболезненно включать в себя все новые и новые касты, предоставляя каждой из них определенное строго фиксированное место в общекастовой социальной иерархии. Те, кто стоял вне существующих каст или родился от смешанного брака, до поры до времени был своего рода кандидатом на включение в систему каст. Коль скоро та или иная группа внекастовых лиц организовывалась в очередную касту, она включалась в систему, обычно занимая вначале низшее место в сложившейся кастовой иерархии. Только такое включение могло узаконить место человека в генеральной всеохватывающей системе социально‑сословных связей.

Кастами могли стать и становились племена, секты, группы лиц сходных занятий. В особую группу выделялись те, кто занимался нечистыми профессиями (убой животных и выделка кож; уборка мусора; работа с трупами; профессия знахарей, палачей, актеров и т. п.). Они либо принадлежали к самым низшим кастам, либо вообще стояли вне каст и считались неприкасаемыми, т. е. теми, чье прикосновение способно осквернить членов иных каст, особенно брахманских. Положение неприкасаемых в традиционном индийском обществе – а их со временем становилось все больше – в социальном плане было худшим, чем положение рабов. Их чурались, как прокаженных. Их презирали. Они не имели почти никаких прав и были обязаны довольствоваться худшими условиями жизни, питаться чуть ли не отбросами и т. п.

Принципиальным отличием новых каст от старых варн было то, что касты являлись корпорациями, т. е. имели четкую внутреннюю организацию – органы управления, кассы взаимопомощи, совместные ритуалы и обряды, определенный регламент профессиональной деятельности, нормы внутреннего и внешнего общения, свои обычаи, привычки, кухню, украшения, кастовые знаки и др. Касты включали в себя много меньшее количество членов по сравнению с прежними варнами, причем многие из них были не всеиндийскими, но региональными и локальными группами. Как и любая корпорация, каста строго стояла на страже интересов своих членов, давала каждому из них поддержку, помогала найти работу, получать обусловленную нормой плату за нее и т. п. Все перечисленные новые черты и признаки достаточно заметно отличают касту от варны. Но главный принцип при трансформации варн в касты остался неизменным: сформулированное еще древним брахманизмом и строго охранявшееся индуизмом правило гласило, что каждый принадлежит к своей касте по рождению и должен оставаться в ней всю жизнь. И не только оставаться, но и выбирать жену из своей касты, воспитывать детей в духе кастовых норм и обычаев. Кем бы он ни стал, как бы ни разбогател или, напротив, ни опустился, брахман высокой касты всегда останется брахманом, а неприкасаемый чандала всегда неприкасаемым. С возникновением системы каст в Индии резко уменьшилось и практически сошло на нет рабство иноплеменников, но не потому, что общество будто бы преодолело этап рабовладения, а просто вследствие того, что все иноплеменники отныне включались в какую‑либо из низших каст или в число внекастовых неприкасаемых. Что же касается рабов‑должников, то их статус продолжал оставаться практически без изменений. Рабство как институт в принципе не противоречило системе каст, а использование труда кабальных и неполноправных вполне вписывалось в ее рамки.

 

* * *

 

Древняя Индия по ряду основных параметров близка к государствам ближневосточной древности. Здесь также господствовали власть‑собственность и централизованная редистрибуция, отсутствовали свободные по‑европейски рынок и частная собственность. Иными словами, в структурном плане Индия всецело принадлежит к традиционному Востоку и не имеет ничего общего с античностью, хотя индоарии генетически достаточно близки древним грекам (имеется в виду их индоевропейская общность). Это еще раз свидетельствует о том, что уникальность античной Греции – результат именно социальной мутации, но не, скажем, специфики этногенеза. Однако структурная общность Индии с остальным Востоком, включая Ближний, никак не означает, что между ближневосточным и индийским регионами нет важной и весьма существенной разницы. Она есть, хотя и не в структуре экономических и связанных с ними отношений.

Разница – в цивилизации, в культурных традициях, в исторически обусловленных формах организации социума. В конечном счете во всем том, что нашло свое выражение в виде варново‑кастовой и общинной систем. Игнорирование этой специфики образа жизни индийцев и стремление вписать древнеиндийское общество в привычный ряд стран так называемой рабовладельческой формации нередко приводило в отечественной историографии к тому, что на передний план выходило не то, что характеризует реалии древнеиндийской истории, а нечто искусственно привнесенное извне, от утопической теории. Поэтому весьма существенно исправить перекосы и обратить внимание именно на индийские варны и касты, на индийскую общину, на слабость традиционной индийской государственности как на подлинную и заслуживающую осмысления и оценки особенность Индии.

 

 

Глава 11

Глава 12

Конфуцианство и легизм

 

Хотя чжоусцы, как и иньцы, обоготворяли силы природы, во главу которых они поставили Великое Небо, религиозная система их заметно отличалась не только от древнеиндийской со свойственной ей истовостью религиозного поиска, аскезы и стремления к мокше и нирване, но также и от ближневосточной, где храмы в честь местных богов обычно активно соперничали друг с другом. Для религиозной системы древних китайцев были характеры умеренность и рационализм, минимум мифологии и метафизики и, главное, примат этики перед мистикой, т. е. вполне сознательное подчинение религиозно‑мистического начала требованиям социальной этики и административной политики, залогом чего было соединение в руках одних и тех же должностных лиц, начиная с правителей, функций чиновников и жрецов. Такого рода особенности религиозной системы создавали своего рода вакуум в сфере веры с ее эмоциями и жертвенной самоотдачей. Этот вакуум уже в раннечжоуском Китае был заполнен культом легендарных героев и мудрецов древности, культом хорошо вознаграждаемой добродетели, олицетворением чего была доктрина о Мандате Неба. Заполнялся вакуум усилиями раннечжоуских чиновников‑историографов, в чьи функции входило записывать и воспевать деяния мудрых и добродетельных. Результатом деятельности чиновников‑грамотеев было создание основы для первых в Китае канонических книг – книги исторических преданий (Шуцзин) и книги народных песен и священных гимнов (Шицзин). Эти книги заложили фундамент древнекитайской мысли, определили характер менталитета китайцев, что не замедлило сыграть свою роль. Когда на рубеже VI–V вв. перед страной стала задача объединения, а поиски решения этой задачи оказались в центре идейных споров, сложившаяся уже в чжоуском Китае система социальных, этических и духовных ценностей определила характер и направление поисков, которые шли в русле этики и социальной политики, трезвого рационализма, позже также и бесцеремонного прагматизма.

Первой и наиболее важной для Китая системой взглядов и решения острых проблем оказалось конфуцианство, со временем во многом определившее параметры китайской цивилизации. Конфуций (Кун‑цзы, 551–479 гг. до н. э.) был выходцем из слоя ши, и его учение в немалой мере отражало социальные позиции и интересы этого слоя, хотя далеко не только его. Выдвинув в качестве социального идеала эталон благородного цзюнь‑цзы, т. е. бескорыстного рыцаря безупречной морали, готового на все во имя истины, обладающего чувством высокого долга (и), гуманности (жэнь), соблюдающего нормы взаимоотношений между людьми (принципы ли) и глубоко почитающего мудрость старших (принцип сыновней почтительности – сяо), Конфуций призвал современников следовать этому идеальному образцу. Предложив начать моральное совершенствование с самого себя, а затем наладить должные отношения в семье («пусть отец будет отцом, а сын – сыном»), Конфуций выдвинул тезис о том, что государство – это та же семья, хотя и большая, и тем самым распространил принципы ли, и, сяо и жэнь на административную практику и государственную политику, в его время весьма далекие от подобных идеалов. Конфуцию принадлежит также идея разумного управления государством, конечной целью которого он видел создание этически безупречного и социально гармоничного общества. Именно для осуществления этой идеи он и готовил в созданной им школе из своих учеников кандидатов на должности чиновников – тех самых мудрых и справедливых конфуцианских чиновников, которые призваны были помочь правителям наладить добродетельное правление и добиться гармонии.

Казалось бы, конфуцианская доктрина не имела шансов на успех. Никто из правителей не принял ее всерьез, а те из учеников философа, кто добился успеха и оказался на службе, не сумел следовать заветам учителя. Известно, что однажды разгневанный этим Конфуций был вынужден даже публично отречься от своего ученика Цю, ставшего министром, но не имевшего возможности вести себя так, как его учили. Но конфуцианцы не пали духом. Взяв на себя после смерти учителя функции воспитателей, просветителей, редакторов древних текстов, включая и заповеди Конфуция, они вслед за ним и такими видными его последователями, как Мэн‑цзы (372–289 гг. до н. э.), который выдвинул тезис о праве народа выступать против недобродетельного правителя, с течением времени все же добились того, что стали признанными выразителями древних традиций китайской культуры с ее культом этической нормы и строгим соблюдением принципов социально‑семейного старшинства, верностью идеалам и готовностью защищать их до последнего.

Кроме конфуцианства в чжоуском Китае в середине I тысячелетия до н. э. существовали и иные философско‑этические доктрины, ведшие поиск примерно в том же направлении, но приходившие к иным результатам. Одним из них был моизм, учение Мо‑цзы или Мо Ди (479–400 гг. до н. э.). Многое взяв у конфуцианцев, моисты, однако, выступали за более прагматическое отношение к жизни, за отказ от изживавших себя клановых связей и тем более феодально‑аристократических привилегий. Идеалом их было всеобщее братство с одновременным отказом от всех личностных связей и привязанностей и с беспрекословным повиновением власть имущим, на которых возлагались обязанности пастырей. Но моизм с его пренебрежением к традициям, с его прагматическими требованиями отказа от дорогостоящих, но привычных людям обрядов (похороны, траур, праздники) не получил поддержки простых людей – его приверженцами оказались группы суровых аскетов, стремившихся делать добрые дела, но отпугивавших своим видом и поведением людей. В отличие от конфуцианства моизм, несмотря на заложенные в его учении немалые потенции, не достиг успеха, хотя временами, судя по тревожным отзывам Мэн‑цзы, имел немалое распространение.

Еще одна из доктрин, вышедшая на авансцену идейной жизни чжоуского Китая сравнительно поздно, примерно в IV в. до н. э., – это даосизм, учение о Великом Абсолюте, Дао. Предтечей учения считается легендарный Лао‑цзы, живший будто бы примерно одновременно с Конфуцием, но не оставивший следов в историографической традиции (до сих пор больше оснований считать, что это не реально существовавшая личность, а созданный позже самими даосами, прежде всего философом Чжуан‑цзы, миф). Учение даосов, отраженное в ряде позднечжоуских трактатов, сводилось к призывам следовать Абсолюту, сливаться с природой и избегать всего искусственного, нарочитого, связанного с культурой, противопоставленной естественному. Одним из важных принципов даосов было недеяние (у‑вэй), т. е. умение в соответствии с ходом вещей наладить жизнь таким образом, чтобы все шло должным путем, но без активного вмешательства человека. Методом увэй даосы предлагали руководствоваться едва ли не во всех случаях жизни, будь то отношение к природе, к людям, даже управление государством. Уход от мира к природе связывался у даосов с возможностью обретения долгих лет жизни и даже бессмертия – именно в этом пункте древний философский даосизм со временем, в эпоху Хань, достаточно явственно трансформировался в даосизм религиозный с его поисками бессмертия, божествами, героями, гаданиями, предсказаниями и т. п. Даосы и близкие к ним школы натурфилософов обстоятельно разработали идею инь‑ян, сводившуюся к противопоставлению и постоянному благотворному взаимодействию мужского (ян) и женского (инь) начал. Впрочем, из сказанного видно, что даосизм, как и моизм, не был доктриной, которая могла бы претендовать на широкое признание и тем более влияние в правящих кругах. Если не считать конфуцианства, то наиболее политически влиятельной из философских доктрин чжоуского Китая следует считать учение легистов, школу фа‑цзя.

Предтечей легизма, его первым видным представителем считается Гуань Чжун, с именем которого связывается представление о первых серьезных реформах, направленных на укрепление власти правителей царств. К стану легистов обычно причисляют всех видных министров‑реформаторов чжоуского Китая. Культ закона, точнее, административных распоряжений осуществляющего централизованную власть правителя – вот основной тезис легизма. Не опора на мятежную феодальную знать, столь склонную к смутам, но создание хорошо налаженной бюрократической машины – основной метод создания сильной власти. Четкие предписания, выполнение которых хорошо вознаграждается, а также предостережения, невнимание к которым сурово наказывается, – вот средства поддержания авторитета власти. Существенно также то, что легисты видели в качестве противника сильной власти не только поверженную уже знать, но и поднимавшего голову частного собственника, строгий контроль над деятельностью которого был едва ли не главной задачей правительства и состоявших у него на службе чиновников.

Именно легизм оказался той доктриной, которая в условиях чжоуского Китая наиболее последовательно выразила интересы централизованного государства. Неудивительно поэтому, что прежде всего за счет усилий министров‑реформаторов легистского толка, которых нанимали из числа ши, странствовавших по различным царствам и предлагавших свои услуги правителям, централизованная администрация в основных царствах чжоуского Китая достигла важных успехов. Усилившиеся за счет реформ легистского типа наиболее крупные царства в борьбе друг с другом практически решали задачу объединения Китая. Эта борьба и дала имя последнему историческому периоду эпохи Чжоу.

 

Глава 10

Древняя Индия: политическая система и социальная структура

 

Захватив в 317 г. до н. э. власть в Пенджабе и решительно очистив эту часть Индии от остатков греко‑македонских гарнизонов, Чандрагупта, как упоминалось, на развалинах державы Нандов создал новое государство Маурьев, которое стало быстро расширять свои пределы. Особых успехов в этом добился преемник Чандрагупты Биндусара, который простер пределы государства, превратившегося в одну из крупнейших империй мира, почти на всю территорию Индостана и на часть земель Афганистана. Его сын и внук Чандрагупты Ашока (268–231 гг. до н. э.) продолжил эти успешные завоевания, сокрушив сопротивление государства Калинги на востоке Индии.

Империя Маурьев, охватив в результате этих завоеваний почти весь Индостан, за исключением крайнего юга, подчинила себе наряду с высокоразвитыми территориями долины Ганга или Пенджаба множество населенных отсталыми племенами периферийных районов, которые именно благодаря включению их в единую политическую суперсистему получили мощный толчок для своего развития в рамках уже сложившейся древнеиндийской культуры и социальной структуры. Ашока, выступивший в качестве великого правителя и реформатора, поставил своей задачей создать государство, основанное на принципах древнеиндийских религиозно‑этических норм – дхармы.

 









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.