Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







В БОЛГАРИЮ. ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА ФОКИ





 

Установившиеся между Болгарией и Византией отно­шения при сыне Сииеона Петре, которыми вполне обес­печивалось самостоятельное политическое и церковное благосостояние Болгарии, казалось бы, сулили многочис­ленные и разнообразные выгоды той и другой стороне. Об исключительных привилегиях Болгарии говорит уже и то обстоятельство, отмеченное Лиудпрандом, что болгар­ским представителям при дворе восточного императора давалось первое место перед всеми другими послами ино­странных государств. В современной летописи (1) придается этому обстоятельству выдающееся значение.

«Когда по совершении брачного торжества Мария имела отправиться со своим мужем в Болгарию, роди­тели ее вместе с протовестиарием Феофаном проводи­ли ее доЕвдомона. При прощании же, обняв дочь, пролили много слез, как естественно, когда расстаются с воз­любленным чадом, затем поцеловали зятя и, передав ему с рук на руки свою дочь, возвратились во дворец. Ма­рия же отправилась в Болгарию и радостная вместе и печальная. Ей было горько расставаться смилыми роди­телями и царским домом илшиитъся общения с родны­ми, но ей было и приятно при сознании, что она вышла замуж за царя и что она стала владычицей болгарского народа. Она везла с собой разнообразные богатства и бесчисленное множество всякого добра». Она поддержи­вала постоянные сношения с константинопольским двором, как отмечено это у летописца, а по смерти от­ца своего Христофора гостила в Константинополе с тремя своими детьми и возвратилась домой с богатыми подарками от своего деда.

Трудно выяснить, насколько Византия в это время «ра­ботала» над разложением могущества Болгарского царст­ва, как обыкновенно говорят об этом ученые начиная с Дринова; едва ли справедливо также приписывают много политического значения секте богомилов, которая будто бы подготовила распадение Болгарского царства. Выстав­ляя на первый план интриги Византии, мы умаляем значе­ние разнородности этнографических элементов, входив­ших в состав державы Симеона; указывая на богомилов, не хотим считаться с тем, что эта секта не анархическая, а ду­алистическая и что социалистические тенденции, находи­мые в учении Богомила, развились позже. Нельзя закры­вать глаза на два факта, которые имели реальное и неоспо­римое значение в истории Болгарии во второй половине X в. Это прежде всего походы Святослава в Болгарию, кото­рые имели такое же решительное значение для восточной половины Болгарского царства, как опустошительная вой­на Василия II Болгаробойцы для западной половины. Да­лее, во весь исторический период непреодолимое препят­ствие к образованию государственности на Балканском полуострове и к прочному сцеплению разнородных этно­графических элементов, затронутых притом же двумя противоположными культурными влияниями — римским и византийским, католическим и православным, составля­ли те же центробежные силы, которые действуют и по на­стоящее время: это непримиренная разность болгарских и сербских притязаний, албанских и влашских. Этими фак­тами и нужно объяснять испытанные Болгарией потрясе­ния при царе Петре.



Итак, попытаемся выяснить значение указанных фак­тов на северной границе. Повод, вызвавший поход Свято­слава в Болгарию в 968 г., заключался, по словам Льва Диа­кона, в следующем. После взятия Тарса и по возвращении императора Никифора в столицу явились к нему от болгар послы с требованием положенной дани.

«Раздраженный царь велел бить послов по щекам и выгнать их из столицы, а сам с великим ополчением от­правился против болгар в поход и овладел всеми погра- ничными городами. Но, пришедши к убеждению, что эта война представляет много трудностей, возвратился в столицу и, почтивши достоинством патрикия отваж­ного и пылкого Калокира, послал его к тавроскифам, ко­торых мы обыкновенно называем руссами, с тем чтобы он, выдав им 15 кентинариев золота, привел их в землю болгар для ее завоевания. Пришедши в Скифию, — продол­жает тот же писатель, — патрикий Калокир понравил­ся начальнику тавров, подкупил его дарами и убедил идти против болгар (мисийцы у Льва Диакона) с великой ра­тью, с тем чтобы, покоривши их, удержать их страну в собственной власти а ему содействовать в завоевании римского государства и получении престола. Святослав, услышав сии слова, не мог удержать душевного стремле­ния и, собрав ополчение, состоящее из 60 тысяч храбрых воинов, отправился против болгар с патрикием Калоки-ром, которого полюбил как родного брата».

Уже давно и с разных сторон указано было, что как ближайшие мотивы, вызвавшие походы Святослава в Бол­гарию, так и самый ход дел в повествовании Льва Диакона о русско-болгарской войне возбуждают множество сомне­ний и вообще не заслуживают такого доверия, чтобы при­нимать известие его в дословном значении (2). И малоизвест­ная личность Калокира, и ничем не оправдываемое пожа­лование ему патрикиата перед посылкой его в Киев, и весьма странное поведение его во всем этом деле, т. е. из­мена своему царю и тайное соглашение с Святославом, из которого, впрочем, лично для Калокира не получилось ни­какой выгоды, — все это вместе с отсутствием точных хро­нологических показаний о пребывании Калокира в Киеве и об его дальнейшей судьбе значительно ослабляет цен­ность сообщаемых нашим источником сведений о похо­дах Святослава в Болгарию.

Но как бы далеко ни простиралась критика по отноше­нию к известию византийского историка о русско-болгар­ской войне, мы все же должны считаться с фактической стороной дела. Нельзя сомневаться в том, что Святослав имел предложение со стороны византийского царя Никифора Фоки сделать движение на Дунай и отвлечь в эту сто­рону военные силы болгарского царя Петра. Дело истори­ка объяснить исторический факт и показать ему значение, и в этом отношении он может не соглашаться даже с самым важным и современным событиям писателем, который мог оценивать и мотивировать рассказанный им факт с своей личной точки зрения или на основании полученных со стороны сведений. Современный историк, обращая внима­ние на резко выраженное столкновение византийских, русских и болгарских политических интересов на север­ных побережьях Черного моря и в нынешней Румынии (3) в занимающую нас эпоху, не может не обратить внимания на то обстоятельство, что опасность для Никифора Фоки была не со стороны Болгарии, с которою он в состоянии был справиться и без помощи Святослава, а именно в указан­ном сейчас направлении. Как известно, прежде походов в Болгарию русская летопись отмечает в деятельности Свя­тослава его мало до сих пор выясненное движение на Вос­ток, которое продолжалось не один год и было выполнено в несколько походов. В русской летописи кроме походов Святослава на Волгу и Оку говорится о войне его с хазара­ми, которым принадлежала обширная область от Волги до Кавказских гор. Вследствие войн с хазарами киевский князь получил значительный перевес на Дону, взяв бывшую здесь важную крепость Саркел, построенную греками для укрепления своего влияния в областях на север от Черного моря. Не менее важным для Киевской Руси успехом была победа Святослава над прикавказскими племенами ясов и касогов. Таким образом, в южнорусских степях на место ха­зарского преобладания наступило русское, и византийские черноморские владения стали подвергаться опасности со стороны Святослава (4). Что в соображениях Никифора Фоки наступательное движение Святослава должно было пред­ставлять опасность, в этом нельзя нисколько сомневаться, и что политическая миссия переговоров с киевским князем поручена была именно сыну херсонского протевона или стратега, это следует признать самым соответствующим положению дел выбором царя Никифора.

Как известно, переговоры сопровождались полным успехом и вызвали поход Святослава в 968 г. Что касается истории самих походов, она изложена весьма неудовле­творительно. В первом походе Святослав является другом византийского императора и в короткое время захватил будто бы 80 городов, Хотя это известие наводит на сомне­ния, однако отступать даже от числа 80 городов нет на­добности, особенно если поставить его в связь с извести­ем летописи о городах русских в Молдавии, Валахии и частию в Сербии. За скудостью источников трудно дать отчет о результате движения, которое произвел набег Свя­тослава в Болгарию, по всей видимости, болгарский царь не нашел средств к защите и принужден был запереться в своей столице Преславе, откуда Святослав его выгнал. Был ли взят русскими в первом походе Переяславец на Дунае или Великая Преслава на Балканах, неизвестно, хотя Свя­тослав считал более выгодным первый город и желал пе­ренести сюда столицу русского государства. Так как силы Святослава, по русской летописи, были ограниченны, то невольно возбуждается сомнение насчет действительно­го хода дел, хотя в общем нашествие Руси вызвало силь­ное движение и охватило всю Болгарию (и Западную). Это объясняется тем, что у Святослава были союзники из угров. Византийский император скоро понял, что Свято­слав домогается завоеваний в Болгарии, поэтому обратил­ся к печенегам и подкупил их сделать нападение на Киев. Создавшееся вследствие похода Святослава положение хорошо рисуется из того, что Калокир предлагал Свято­славу захватить Болгарию, а сам надеялся при его помощи завладеть Константинополем. Осада Киева печенегами побудила Святослава возвратиться назад, но в 971 г., похо­ронив мать и раздав земли сыновьям, он предпринимает новый поход на болгар.

Но теперь обстоятельства изменились к невыгоде Свя­тослава: раньше он был полновластным господином в Вос­точной Болгарии, а теперь ему приходилось снова начи­нать здесь же военные действия, и притом при весьма не­благоприятных условиях. К этому времени и в Византии произошли перемены: Никифор Фока в 969 г. был убит Ио­анном Цимисхием. Цимисхию необходимо было прими­риться с болгарами, так как ему угрожали затруднения в Южной Италии со стороны западного императора. Для до­стижения своей цели Цимисхий завязал дружеские отно­шения с болгарским правительством, тем более что там на место Петра, умершего в это время, стали во главе правле­ния его дети Борис и Роман. Для Святослава, таким обра­зом, предстояло силой принудить к повиновению те обла­сти, которыми он завладел в первый поход. При этом рус­ский князь поступал весьма неосторожно: он не только обходился жестоко с болгарами, но был беспощаден к го­родам, оказавшим сопротивление; так, напр., по словам ви­зантийской летописи, он посадил в Филиппополе 20 000 болгар на кол. Это обстоятельство может служить ключом к разъяснению движения болгар против Святослава. По­няв, что отношения Византии к нему становятся враждеб­ными, что в византийском императоре он имеет врага, Святослав распространил военные действия на имперские владения. Предав огню и разграбив столицу Болгарии Преславу и другие города, в числе их, вероятно, и Силист-рию, Святослав победоносно продолжал движение за Бал­каны. Русские известия об этом кратки, и их мало сравни­тельно с византийскими. Святослав взял Филиппополь и Адрианополь и пошел на Царьград. Он дал знать, по обы­чаю русских, грекам: «Иду на вас, хочу взять и Константи­нополь». Относительно дальнейшего известия русские и византийские расходятся. Очень может быть, что спутаны столкновения, бывшие во время похода Святослава за Бал­каны, со столкновениями во время возвратного его движе­ния. Русская летопись говорит, что адрианопольская битва имела решительное значение и что русские победили. По греческим известиям, греки победили под Адрианополем и десятки тысяч русских были убиты. У одних исследовате­лей дан перевес русским известиям, а удругих — византий­ским. Начиная с Шлецера, упрекают русского летописца в неискренности, в партийности. Так как главнейший пункт разногласия между греческою и русскою летописью касается именно дела при Адрианополе, то в оправдание и под­тверждение нашей летописи весьма уместно будет привес­ти надпись, сделанную на гробнице Никифора Фоки Ио­анном, митрополитом Мелитинским, которая должна ука­зывать на события 971—972 гг. Упомянутая надпись как раз передает тот психологический момент, когда Констан­тинополь дрожал пред русскими. «Тот, кто прежде был крепче мужей и меча, тот сделался легкой добычей женщи­ны и меча[142]. Тот, кто своею силою держал в руках власть над всей землею, тот занимает теперь малый уголок земли. Тот, который и в ночи не давал себе краткого сна, давно уже спит теперь во гробе. Но восстань ныне, царь! И устрой пе­ших, и конных, и копейщиков, твое воинство, фаланги и полки. На нас устремляется русское всеоружие, скифские народы в бешеном порыве наносят убийство, грабят вся­кое племя, твой город, между тем прежде их страшил твой образ, начертанный перед воротами Цареграда. Не презри этого, сбрось камень, который прикрывает тебя... Если же нет, то вскрикни хоть раз из земли своим голосом, может быть, и это одно рассеет их; если же и это тебе неугодно, то прими нас всех в свою гробницу!»5 Нужно только хорошо вдуматься в положение дел, и для нас станет ясно, что не было другого момента, когда русские находились так близ­ко к Константинополю, как при Святославе. Действитель­но, в Константинополе в это время дрожали, и скифские отряды бродили около самой столицы. Если поставить ря­дом этот документ с русскою летописью, то последняя, по­нятно, много выиграет, и, наоборот, хвастливая речь Льва Диакона потеряет свое значение. Успех русских был несо­мненен, но Святославу не удалось воспользоваться своим блестящим положением, так как у него не было достаточ­но военных средств, а между тем Цимисхий собрал сухо­путные и морские силы с востока и сам двинулся против русского князя. Высадившись в Силистрии, греки утвердились в Северной Болгарии и угрожали отрезать русским отступление. Кроме того, болгаре были на стороне Свя­тослава до тех пор, пока он имел успех и сила была на его стороне. Святослав не принял мер для защиты Балкан­ских проходов, и Цимисхий легко занял эти проходы и овладел русским отрядом, бывшим под начальством Свенельда в Великой Преславе. Русские были перебиты, кро­ме Свенельда, который бежал. Главные битвы между рус­скими и византийцами происходили под Адрианополем, Великой Преславой у подошвы Балкан и под Доростолом-Силистрией.

Здесь сосредоточил остатки своих сил князь Свято­слав, после того как его отряд под начальством Свенельда был уничтожен и Преслава предана огню и разграблению. Иоанн Цимисхий, разрушив на пути от Преславы Плиску столицу ханов Крума и Омортага, и другие болгарские го­рода, приблизился к Силистрии, где и произошла оконча­тельная битва, описанная Львом Диаконом. Греческий ис­торик посвятил несколько глав описанию героических по­двигов Святослава и его дружины, которые составляют лучшее во всей литературе, касающейся военной истории первых русских князей. К сожалению, мы можем восполь­зоваться здесь только заключительным отделом.

В последнем сражении, которым было сломлено му­жество осажденных в Силистрии воинов Святослава, ока­зались на стороне греков самые стихии./ [«Русские под влиянием][143] той славы, которую они приобрели у соседних народов и с какой они всегда одерживали победы над вра­гами, напрягали все силы, чтобы взять перевес. Для ромэев же соединялось со стыдом и негодованием одно представ­ление о том, что, побеждая всех врагов оружием и доблес­тью, они могут отступить перед народом, сражающимся пешим строем и не знающим конной службы. Питаясь та­кими расположениями, оба войска сражались храбро. Рус­ские, подчиняясь обычному зверству и раздражению, стре­мительно бросались на ромэев с бешенством и криком; омэи же отражали их искусством и техническим приме­нением военной техники... И победа колебалась на той и другой стороне». Наконец император дал знак вступить и дело коннице, перед натиском которой русские не выдер­жали и укрылись за стенами города.

Книга IX «Истории» Льва Диакона передает приподня­тое настроение автора, описавшего гомерическими черта­ми борьбу русских с греками под стенами Силистрии.

Цимисхий устроил поблизости от города укреплен­ный лагерь, который защитил рвом и валом, чтобы сде­лать его наиболее безопасным от русских и чтобы дер­жать осажденный город в постоянной тревоге и лишить его возможности внешних сношений. Обложение Дорас­тала стало полным, когда под его стенами показался огненосный византийский флот, страшное действие кое­го, хорошо известное по рассказам стариков, участво­вавших в походах Игоря, вселяло в русских страх и ужас и отнимало у них всякую надежду на свои собственные су­да, которые стояли на сухом берегу под защитой стен. Итак, русские, сделав вылазку, вступили в сражение: «и сильно бились обе стороны, и исход борьбы казался сомни­тельным, попеременно одни одолевали других, наконец один из ромэев, выступив из фаланги, поразил копьем ве­ликана и мужественного воина Сфенкела, занимавшего третье место после Святослава, тогда русские, пора­женные его смертью, медленным шагам отступили с поля сражения и пошли к городу. Тогда и Федор Лалакон, герой несравненной телесной силы, которого никто не мог победить, побил весьма многих врагов своей железной булавой, которою он так искусно пользовался, что раз­дроблял и шлем, и прикрытую им голову». Но и русские с своей стороны не раз получали удовольствие причинить грекам урон. Так, раз ближайгиий родственник Иоанна Цимисхия, магистр Иоанн Куркуа, неосторожно погнался за русскими и упал с своего коня; судя по дорогим доспехам всадника и по знатной конской сбруе, русские приняли его за самого царя и мечами и секирами изрубили его на мес­те, а голову его воткнули на копье и выставили на башне.

«Надмеваясъ этой победой, на другой день русские вышли из города и выстроились в боевой порядок, с своей стороны и ромэи выступили против них густой фалан­гой. Тогда Аиема, один из царских телохранителей и сын критского эмира, завидев Икмора, бывшего первым му­жем по Святославе и первым (после него) вождем русско­го войска, мужа исполинского роста и необычайной хра­брости, который с яростью нападал с сопутствовав­шим ему отрядом избранных воинов и поражал многих ромэев, —воспаленный природным мужеством, он извлек висевший на нем меч и, возбудив коня и дав ему гипоры, пустился на Икмора и, приблизившись, поразил его в шейные связки — отрубленная голова его вместе с правой рукой повалилась на землю. При виде этого падения в рус­ских рядах поднялся крик, смешанный с рыданиями. Они не выдержали нападения врага и, будучи чрезвычайно опечалены потерей своего вождя, закинув на спину щи­ты, пошли в город. С наступлением ночи, пользуясь све­том полной луны, они вышли на равнину и подбирали своих мертвецов. Положив их в одном месте у городской стены и разложив огни, предали их сожжению, причем по господствующему у них обычаю закололи над ними множество пленников из мужчин и женщин. Совершая по мертвым жертвоприношения, они топили в реке Ис­тре грудных детей и петухов.

На рассвете следующего дня Святослав созвал на со­вет старших воинов, на их языке это называется комент[144]. На предложенный им к обсуждению вопрос: что можно и должно предпринять в настоящих обстоятель­ствах — одни советовали тайно сесть на суда и спасать­ся бегством, другие предлагали заключить сромэямимир и таким образом спасти хотя часть войска. Выслушав выраженные мнения, Святослав с глубоким вздохом ска-

зал: «Если мы теперь постыдно уступим ромэям, то про­щай та слава, сопутствовавшая русскому всеоружию, с которою мы без труда побеждали соседние народы и без пролития крови покоряли целые страны. Но, принимая в соображение, что лыунаследовали военную доблесть от наших предков и что русская сила доселе была непобеди­ма, мы должны мужественно сражаться за нагиу жизнь. Ибо у нас необычно беглецами являться в отечество, но или жить победителями, или умирать в славном бою, по­казав подвиги, достойные благородных мужей». Выслушав слова своего князя и предводителя, русские решились со всем мужеством подвергнуться борьбе за свое спасение и храбро выступить против ромэйского войска. На другой день — это было в субботу 24 июля, — когда солнце скло­нялось к западу, русские вышли из города и решились со всем мужеством выдержать смертный бой. Греки вышли из-за окопов. Началось сражение. Русские мужественно наступали на греков, кололи их копьями, поражали стре­лами конницу и сбрасывали всадников на землю. Анема, который прежде отличился убиением Икмора, завидев Святослава, в исступлении и бешено стремившегося на ромэев, дав коню притворное движение в сторону (таков был его обычай, и прежде он погубил уже многих русских таким обманным движением) и потом опустив поводья, ринулся на него, поразил его в ключицу и поверг на землю, но не убил, ибо кольчужная броня и щит, которыми он предохранял себя от вражеских мечей, защитили его. Сам же Анема, будучи окружен фалангой врагов, когда его конь был поражен частыми ударами копий, хотя и погу­бил многих русских, но наконец пал под их ударами. Это был муж, которого никто из современников не превосхо­дил в геройских подвигах.

В последнем сражении, которым наконец было слом­лено упорство осажденных, внезапно поднявшаяся буря с сильным ветром, дувшим в глаза русским, дала большое преимущество врагам их. Сложилась легенда, нашедшая себе место в повествовании Льва Диакона, что св. Феодор Стратилат стоял во главе византийского войска и помог ему докончить поражение русского отряда. «Сам Свя­тослав, израненный и истекавший кровью, чуть не был взят в плен, только наступившая ночь спасла его. Всю ночь Святослав томился в горе о погибели своей рати, му­чился гневом и скорбию и утром следующего дня послав к царю Иоанну послов с просьбой о заключении мирного до­говора на следующих условиях. Русские обязываются сдать Силистрию, освободить пленных и очистить Бол­гарию. Греки предоставляют им свободно отступить морским путем и дают обязательство не нападать на них своими огненосными судами, доставить им продо­вольствие в пути и принимать, согласно прежнему обы­чаю, как друзей тех, которые будут посылаемы ради торговых целей в Византию. Пост того как заключен был договор, Святослав искал личного свидания с царем. Он без всяких колебаний в позлащенном вооружении при­был на коне на берег Истра, окруженный многочислен­ным отрядом всадников в блестящих доспехах. Свято­слав же прибыл на простой скифской лодке и, взяв в руки весло, греб наравне с прочими, как простой воин. Вот ка­кой он был по своей внешности. Он был умеренного роста, ни слишком высок, ни слишком мал; брови густые, голубые глаза, плоский нос, редкая борода, верхняя губа его была обильно покрыта густыми и вниз спускающимися волоса­ми. Голова была совсем голая, лишь на одной стороне ви­сел локон волос — знак благородного происхождения. Шея толстая, плечи гиирокие и все сложение очень стройное. Взгляд его был мрачный и суровый. В одном ухе висела зо­лотая серьга, украшенная двумя жемчужинами с рубином посреди. На нем была белая одежда, только чистотой отличная от других. Поговорив немного с царем насчет мира, сидя на лавке лодки, он отправился к себе».

Как известно, на возвратном пути Святослав был нео­жиданно застигнут печенегами и погиб в схватке с ними.

В смысле исторического значения походов Святосла­ва в Болгарию нужно отмерить в особенности следующее. Прежде всего они имели роковое значение для Болгар­ского царства, образованного победами Симеона и получившего твердые устои в соглашении, имевшем место н 927 г. Походы Святослава произвели полный разгром в се­веро-восточной половине Болгарского царства, сопро­вождаясь разрушением столицы — древней Плиски и но­вой Преславы — ослаблением власти болгарской динас­тии и возбуждением притязаний на власть среди туземных элементов, не вполне еще слившихся с завоева­тельной ордой. С общеисторической точки зрения это обстоятельство имело громадные последствия в судьбах Болгарии, между прочим, в нем лежит причина усиления греческого элемента на счет славянских и албанских пле­мен Балканского полуострова, которым так последова­тельно и с неумолимой суровостью воспользовался царь Василий Болгаробойца; в нем же лежит объяснение раз­двоения Болгарии на Восточную и Западную, с которым мы встретимся в ближайшие за этим годы. Не менее зна­чительными последствиями сопровождалось это движе­ние и в истории русского господства на побережье Черного моря и в Крыму. Великий князь Святослав по до­говору 971 г. обязывался не иметь притязаний ни на кор-сунскую область, ни на Болгарию, и даже в том случае, ес­ли бы кто из других народов покусился на греческие вла­дения, он должен был бороться с ним за интересы Византии. Это был полный крах, вредно отозвавшийся на политическом положении славянства.

Переходим ко внутренней деятельности царя Ники-фора. Черты характера его рельефно определяются как его неустанной военной деятельностью, так и наблюдениями современников, оставивших немало произведений, посвя­щенных этому замечательному государю. Происходя сам из крупных землевладельцев Малой Азии, где Фоки, Скли-ры и Малеины имели громадные владения и тысячи под­властного им населения, тем не менее в качестве властите­ля обширной империи Никифор не поощрял намеченно­го уже его предшественниками экономического и социального строя и продолжал борьбу с крупным земле­владением. Несмотря на громадные заслуги, которых ни­кто не мог отрицать за ним, он не пользовался, однако, расположением современников, и в особенности того класса, которому в Византии всегда принадлежало главное влияние. Чтобы ознакомить с этой стороной дела и вместе с тем ввести читателя в сущность вопроса, приведем не­сколько слов из 26-й новеллы 988 г. царя Василия II (6).

«От монахов, засвидетельствовавших себя благочес­тием и добродетелью, а также от многих других людей наше царство осведомилось, что законоположение о Бо-жиих церквах и богоугодных домах, изданное кир Никифором, сделалось причиной и корнем настоящих бедст­вий, ниспровержения и смятения сей вселенной, так как эти законы направлены к оскорблению и обиде не только церквей и богоугодных домов, но и самого Бога... С тех пор как это законоположение вошло в силу и до настоящего дня мы не встретили в нашей жизни никакой даже само­малейшей удачи, напротив, не осталось такого вида не­счастия, коего бы мы не испытали. Почему настоящею нашей золотой грамотой мы постановляем, чтобы с ны­нешнего дня сказанное законоположение считалось от­мененным и не имеющим сипы. Вместо того пусть опять вступят в действие те законы о Божиих церквах и бого­угодных домах, которые прекрасно и боголюбиво были из­даны незабвенным нашим дедом...»

Ясное дело, что законодательная мера, которая здесь имеется в виду, сопровождалась весьма важными результа­тами и взволновала общественное мнение. Таков был за­кон, изданный царем Никифором Фокой в 964 г., направ­ленный против сосредоточения большой земельной соб­ственности в руках Церкви, а равно за монастырями и богоугодными заведениями. Этот замечательный памят­ник, который скорее соответствует по духу и целям иконо­борческой эпохе, наиболее ярко рисует направление вну­тренней политики царя Никифора и в то же время объяс­няет причины враждебного к нему настроения среди самой влиятельной группы тогдашнего общества. Поэтому мы позволяем себе привести вполне эту новеллу (7).

«С тех пор как мы получили самодержавную власть и принялись разбирать дела между богатыми и бедными мы увидели, что властели, страдая страстью приобре­тения, находят явное поощрение своей страсти в соро­калетней давности и стараются то посредством подар­ков, то посредством присущей им силы и влияния мино­вать как-нибудь этот срок и затем получить уже полное право собственности над тем, что они дурным образам приобрели от убогих. Желая исправить такое зло, поста­вить в должные границы нынешних властелей и воспре­пятствовать будущим следовать по тому же пути, мы издаем настоящий закон, после которого они будут знать, что они не найдут в этой сорокалетней давности никакой помощи, но что чужое будет отбираемо не толькоу них самих, но иу детей их илиу тех, кому они ос­тавят свое имущество. Немало мы были обременяемы жалобами бедных по поводу этого правила (сорокалет­ней давности) и, много раз путешествуя к войскам и про­ходя области царства нашего, собственными глазами ви­дели совершающиеся ежедневно несправедливости и оби­ды в отношении к ним. Разве не может властель, обидевший бедного, долгое время пользоваться своей си­лою и благосостоянием, а потом передать и то и другое своим наследникам? Чем же в таком случае может по­мочь бедному одно время? Разве не возможен такой слу­чай, что патрикий, магистр или военный доместик, оби­девший бедного, будет иметь своими потомками тоже властелей, иногда родственных с царями и поддержива­ющих в продолжение семидесяти или ста лет силу своего рода и свое благосостояние? Не должны ли мы сами всту­питься, обуздать сильных, поддержать бедных в принад­лежащих им правах, которые у них злым образом быва­ют отнимаемы или похищаемы обманом? Совершенно ясно, что только в таком случае будут обеспечены инте­ресы бедного, если ему предоставлено будет право, сколь­ко бы ни прошло времени, беспрепятственно отыски­вать и возможность получать обратно свою собствен­ность. Если мы этого не сделаем, то мы дадим обидчику повод говорить: «Я теперь благоденствую, и бедный не может со мною тягаться».

Патрикий Константин Малеин, а потом сын его ма­гистр Евстафий, оба были властелями и в продолжение ста или ста двадцати лет пользовались благосостояни­ем. Их дед, потом отец, а затем сыновья его сохраняли, можно сказать, беспрерывно до нашего времени свое пре­обладание. Какую же помощь может оказать в таких случаях время? Возьмем Филокали; первоначально он был крестьянином и принадлежал к числу убогих, а потом по­ступил в число знатных. Пока он находился внизу, он нес тягло вместе с своими односельчанами и ни в чем их не обижал. Когда же он достиг звания, он захватил все селе­ние и обратилего в собственное поместье, изменив самое его название... Когда человек так поднялся и когда его де­ла приняли такой вид, позволительно ли, чтоб ему дано было в помощь еще и время (давность) и предоставлена была возможность владеть неизменно тем, что он злым образом приобрел? Никак. Поэтому мы, проходя в той местности и узнав из жалоб со стороны бедных о положе­нии дел, приказали разрушить его великолепные дворцы и сровнять их с землей, бедным возвратили их достояние, а ему оставили только то, что он имел сначала, т. е. по­датную землю, и опять воротили его в первобытное со­стояние крестьянина.

Вследствие этого мы определяем: имения, приобретенные властелями в сельских общинахдо первого за­коноположения Романа Старшего (т. е. ранее 928 г.), если притом приобретение может быть доказано пись­менными документами или достаточными свидетеля­ми, должны оставаться собственностью властелей, подлежащею законной охране, как это говорится и в старых законах. А с тех пор (с 928 г.) и до настоящего времени и далее впредь давность уже не имеет никакого значения, и ни в каком случае действие ее не может быть направляемо против бедных, когда они имеют спор с богатыми; напротив (несмотря ни на какую дав­ность), бедным возвращаются их имущества и властели не могут даже предъявлять какие-либо притязания на возмещение их издержек на покупку или на улучшение, потому что они оказываются нарушителями вышеоз­наченного законоположения и, следовательно, заслужи­вают еще взыскания.

Уничтожая такую несправедливость и неравенство и постановляя для всех одинаково — бедных и богатых — полезное и справедливое, мы отменяем сорокалетнюю давность, дабы и богатые, зная это, не оставляли выше­означенного рода наследств своим детям и чтобы бед­ные, лишаемые своего достояния, не приходили в отчая­ние, но в настоящем законоположении имели бы крепкую поддержку к возвращению своей собственности.









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.