Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







Дэйвис, Фроупи и детский сексуальный абьюз





Следуя традициям Кернберга и его коллег, Джоди Месслер Дэйвис и Мэри Гэйл Фроули недавно опубликовали работу, отражающую их взгляды на лечение взрослых пациентов, которые в детстве перенесли сексуальные домогательства или насилие (см. Davies & Frawely, 1994). Они рассматривают переходное пространство диады терапевт/пациент как "поле", на котором иначе недоступные (диссоциированные) репрезентации "я" и объекта, отщепленные в момент ранней психической травматизации, экстернализуются (проективная идентификация) наряду с элементами бессознательных фантазий: так, в отношениях переноса/контрпереноса происходит реконструкция "забытой" травматической ситуации. Среди персонажей, которые то появляются, то исчезают в этом пространстве, которое создают пациент и терапевт, встречаются связанные с "я" и объектом диады, напоминающие детско-родительские образы Кернберга. Например:

отстраненный, не склонный к насилию родитель — отвергаемый ребенок;

садистический насильник — беспомощная, не имеющая возможности выразить свою ярость жертва;

идеализированный, всемогущий спаситель — обретший права ребенок, нуждающийся в спасении;

соблазнитель — соблазняемый.

(там же: 167)

В рамках этих четырех паттернов отношений, каждый из которых представляет то, что мы назвали диадической системой самосохранения, существует восемь "позиций", которые пациент и терапевт могут занимать, взаимно дополняя друг друга, идентифицируясь с ними или проигрывая их, как роли. Если пациент, к примеру, берет на себя роль садистического насильника, то терапевт будет испытывать в своем контрпереносе значимое чувство бессильной ярости жертвы. В конце концов эти персонажи должны быть прояснены посредством интерпретаций, так чтобы связанный с ними аффект мог быть идентифицирован, выражен и проработан. От терапевта этот процесс требует в одинаковой степени как активного вовлечения, так и нейтральности наблюдателя.



Авторы указывают на то, что в психотерапии идентификация пациента с садистической, насилующей частью садо-мазохистской диады лучше всего видна в случаях жертв ранней травмы, которые часто пытаются разрушить надежду у своего аналитика.

Взрослые, пережившие психическую травму в детстве, часто боятся того, что хорошее быстро закончится, что обещания в конце концов нарушатся. Как правило, ожиданию момента неизбежного разочарования эти пациенты предпочитают контроль над ситуацией — так они прекращают возрастание уровня связанной с надеждой тревоги и разрушают то, что считают только иллюзией... Идентифицируя себя с жертвой, терапевт, подобно травмированному когда-то ребенку, испытывает отчаяние и дефляцию*.

(там же: 174)

* От лат. deflatio— сдувание: термин, антонимичный инфляции.

Подход Кернберга и его коллег к пациентам с пограничным расстройством вообще и подход Дэйвис и Фроули к детской травме в частности, показывает, как в поле переноса организуется то, что мы идентифицировали как диадическую, архаическую систему самосохранения, а также способы ее проработки в системе связей (relationally). С точки зрения юнгианского подхода, мы бы хотели подчеркнуть, что "поле" воображения, в котором проявляются диадические структуры самозащиты, не ограничено процессами переноса и контрпереноса. Сновидение само по себе является таким полем. То же относится и к песочнице и всем средствам так называемой арттерапии разных видов, вовлекающей пациента в процесс "активного воображения". Эти виды терапии не в меньшей степени, чем техники системы связей Дэйвис и Фроули, требуют активного включения и совместного игрового взаимодействия пациента и терапевта в процессе поиска способа раскрытия инкапсулированного аффекта, который все еще не имеет словесных форм для своего выражения.

Джеймс Мастерсон

Джеймс Мастерсон (Masterson, 1981) разработал теорию развития в рамках подхода объектных отношений, объясняющую образование садо-мазохистических диад в случае, если нормальный процесс сепарации/индивидуации прерван психической травмой. При нормальном развитии, говорит Мастерсон, смешанное (fused) единство "я-объект" матери/ребенка проходит через промежуточную стадию, в которой частичные образы (хорошей и плохой саморепрезентации) дифференцируются, объединяясь затем в целостную саморепрезентацию, и хорошую, и плохую. Аналогичный процесс имеет место и в отношении объектных репрезентаций.

Проблема появляется тогда, когда мать не позволяет ребенку сепарироваться, когда она поощряет только "хорошее", уступающее ей дитя, отстраняясь от индивидуирующих, самостоятельных мыслей и желаний ребенка. Самовыражение наталкивается на материнское отвержение; послушание, зависимость и пассивность поощряются. Это переменчивое поощряющее/отстраняющееся имаго интернализуется и, вбирая в себя каждый аспект материнского объектного образа, становится саморепрезентацией. "Отстраняющее единство объектных отношений"(withdrawing object-relation unit, WORU) атакует и подвергает критике "плохого", скверного ребенка, а поощряющее единство объектных отношений "любит" и вознаграждает "хорошего", послушного ребенка. Итак, мы столкнулись с фигурой Защитника/Преследователя и его "клиентом", принявшим обличье "плохого" и "хорошего" ребенка (см. там же).

В такой ситуации ребенок становится объектом критики, исходящей изнутри, направленной на его или ее собственные истинные потребности в самовыражении (WORU), и он уходит в патологическое самоублажение поощряющего единства (возможно, это эквивалентно "ложному я" Винникотта). В терапии пограничный пациент проецирует поощряющее единство на терапевта и ищет его одобрения за "хорошее" поведение для того, чтобы избежать отвержения-депрессии, которые ассоциативно связаны с каждым актом истинного самовыражения. Если же терапевт противостоит этому паттерну, то содержанием проекции становится отстраняющее единство: пациент приходит в отчаяние, чувствует себя "плохим" и т. д., теперь образ терапевта становится неотличим от преследующего внутреннего объекта. Терапия откатывается назад или продвигается вперед по мере того, как эти отщепленные внутренние образы проецируются и интерпретируются, однако Мастерсон, видимо, не упоминает здесь о своих реакциях контрпереноса, как это делают Дэйвис и Фроули.

Читатель отметит, что ход рассуждений Мастерсона в некоторых отношениях противоположен анализу Гантрипа, Фэйрберна или Винникотта, а именно в том, что касается определения полюса личностного духа в диаде. Гантрип и его коллеги видят презираемое, беззащитное "истинное я", любящее и нуждающееся, отвергаемое внутренним вредителем; Мастерсон убежден, что это — активное "я" в процессе индивидуации, отвергаемое WORU. Эти две позиции могли бы быть согласованы в том случае, если признать, что некоторые потребности зависимости, будучи удовлетворенными, служат на пользу потребностям сепарации/индивидуации, в то время как для других потребностей это не так. Без сомнений, личностный дух одновременно и беззащитен, и активно самовыражается. Внутренние самонападения могут оказать на него разрушительное влияние.

Джеффри Сейнфилд

Американский теоретик объектных отношений Джеффри Сейнфилд объединил теории Винникотта, Фэйрберна, Кляйн, Мастерсона, Якобсона, Серлза и других для того, чтобы описать активность того, что он назвал "Плохой Объект" и деструктивные приступы ярости этого объекта во внутреннем мире пограничных и нарцис-сических пациентов (Sienfeld, 1990). В отличие от Мастерсона или Кернберга, делающих акцент на потребностях в сепарации, Сейнфилд более сочувственно относится к роли бессознательной фантазии в формировании внутренних объектов, а также к подлинным потребностям беззащитного развивающегося "я" в поддерживающем окружении (и символическом периоде в отношениях переноса). Он творчески использует модель "Возбуждающего Объекта" Фэйрберна, подчеркивая, что родители, которым не удается предоставить удовлетворительную поддержку, от-зеркаливание и утешение своим детям, пытаются использовать еду, игрушки, сексуальную стимуляцию, деньги и т. д. как их суррогат, порождая, таким образом, в ребенке неутолимые потребности. Результатом альянса "Возбуждающего Объекта" и "Плохого Объекта" являются ненасытные пагубные привычки, садо-мазохистическая одержимость и убежденность в собственной негодности.

В большинстве случаев, приведенных Сейнфилдом, показано, как пробуждение у пациента чувства собственной уязвимости и стремления к внешнему "Хорошему Объекту" активирует "защиту против зависимости" (снова наша система самосохранения). Отчасти здесь проявляется жажда обладания, присущая внутреннему "Плохому Объекту", который боится уступить часть "я" (отвратительное беззащитное детское "я") потенциально "Хорошему Объекту" в лице терапевта. Поэтому "Плохой Объект" нападает на чувства уязвимости (часто проецируемые на терапевта или других). Эти внутренние нападения на уязвимость продемонстрированы в нескольких цитированных в предыдущих главах случаях.

Необходимо отметить, что никто из упомянутых выше теоретиков объектных отношений, за исключением Фэйрберна и Гантрипа, не обращался ко снам, чтобы подтвердить свои внутренние dramatis personae*. В большей степени они отталкивались от изучения повторяющихся паттернов реакции (interactions) пациента в рамках отношений переноса. Это один из тех моментов, в которых мы в данном исследовании предлагаем некоторые подкрепляющие образы для того, чтобы избежать чисто механического описания внутреннего мира травмы.

* Действующие лица (лат.)

Колин А. Росс

Колин А. Росс, не причисляющий себя к теоретикам объектных отношений, имеет большой опыт работы с пациентами, страдающими расстройством множественной личности (РМЛ — Multiple Personality Disorder). Он наблюдал замысловатую и многоуровневую структуру внутренней личностной системы с ее сложной последовательностью переключений и амнестическими барьерами. Он сам и обученные им специалисты были потрясены бессознательным разумом психики, ее замысловатым ландшафтом и ее охранительными функциями. Росс также отмечает, что пациенты с РМЛ достоверно чаще демонстрируют паранормальные феномены, чем пациенты других диагностических групп. Ознакомившись с докторской диссертацией Юнга, Росс понял, что симптомы диссоциативных расстройств выступают вместе с явлениями спиритуализма, телепатии, телекинеза, ясновидения, контактами с полтергейстом и т. п.

Росс описал типичные множественные личности в случаях пациентов с РМЛ. Один тип такой личности он назвал Защитником/Наблюдателем. Эта фигура, по его мнению, может быть спокойной, зрелой, рациональной и невовлеченной, часто она располагает только информационным компонентом воспоминания о травматическом событии, но ничего не знает о связанных с ним чувствах, физиологическом возбуждении или об интенсивности сенсорных сигналов (Ross, 1989:114). Физиологическое возбуждение, сопровождающее психическую травму, указывает Росс, часто представлено в детских альтер-личностях (child-alters), которые отреагируют эти воспоминания во время лечения. Защитник/Наблюдатель иногда контролирует последовательность переключения системы, он отвечает за то, какая именно личность (alter) появится в конкретный момент времени. По Россу, Защитник время от времени может преследовать личность-хозяина (host personality), для того чтобы, так сказать, "сдержать ее".

Он может попытаться воспрепятствовать изменениям в пациенте, нанося личности-хозяину ожоги сигаретами, вскрывая вены, понуждая пациента или пациентку принять таблетки как раз в то время, когда решающие перемены уже на пороге. Наконец, личность-Защитник (теперь Преследователь) может предпринять попытку убийства личности-хозяина для того, чтобы предотвратить ее будущие страдания (там же: 115). Здесь мы видим еще одно независимое подтверждение существования фигуры Защитника/Преследователя, принадлежащей системе самосохранения с ее сверхъестественными способностями самозащиты.









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.