Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







Незнакомка из лазаретной каюты № 1А





Письмо было адресовано «Господину младшему доктору». Оно носило такое же обращение и было написано по-французски.

«Мне очень совестно беспокоить Вас, господин младший доктор. Но девочка моя меня крайне волнует; да и маленький что-то уж очень много плачет. Я вполне понимаю, что мое обращение к Вам не совсем деликатно. Но, Боже мой, Боже, у меня нет во всем мире ни одного сердца, к которому бы я могла обратиться в эту минуту муки и страданий. Я еду к дяде, от которого уже полгода не имею известий. Я даже не уверена, жив ли он? Что ждет меня в чужом городе? Без знания языка, без умения что-либо делать, кроме дамских шляп. Я гоню от себя печальные мысли; хочу быть храброй; хочу мужаться для детей, как мне велел господин старший доктор. О Вашей храбрости говорит сейчас весь пароход. Заступитесь за меня. В каюте рядом со мной поместилась важная старая русская княгиня. Она возмущается, что кто-то смел поместить в лучшую каюту меня, как она выражается, “нищенку из четвертого класса”, и требует, чтобы врач нас выкинул. Я не смею беспокоить господина старшего доктора или капитана. Но умоляю Вас, защитите меня, не выкидывайте. Упросите важную княгиню позволить нам ехать дальше в нашей каюте. Мы ведь не выходим из каюты; у нас все, даже ванная, отдельно, и мы ничем не тревожим покой важной княгини. С великой надеждой, что Ваше юное сердце тронется моей мольбой, остаюсь навсегда благодарная Вам Жанна Моранье».



Я старался читать спокойно это наивное и трогательное письмо, но раза два мой голос дрогнул, а лицо бедняжки Жанны с бежавшими по щекам, как горох, слезами так и стояло передо мной.

Я посмотрел на И., который стоял возле меня. Я узнал снова суровую складку на лбу, которую я замечал не раз, когда И. на что-либо решался.

Этот дуралей, наш Верзила, вероятно, протаскал письмо целый день, скрывая его от меня и считая любовным, задумчиво сказал он. Пойдем сейчас же, разыщем капитана, и ты переведешь ему это письмо. Возьми и наши аптечки обойдем заодно и весь пароход.

Мы повесили через плечо наши аптечки и пошли искать капитана. Мы нашли его в судовой канцелярии и рассказали ему, в чем дело. Я видел, как у него сверкнули глаза и передернулись губы. Но сказал он только:

Еще десять минут, и я иду с вами.

Он указал нам на кожаный диванчик рядом с собой и продолжал слушать доклады заведующих всеми частями парохода о вреде, нанесенном бурей, и что сделано «согласно его распоряжениям» для починки судна и помощи пассажирам.

Ровно через десять минут точно, ясно, не роняя ни одного лишнего слова, он всех отпустил и вышел с нами в отделение лазаретных кают первого класса.

Опять по уже знакомой мне узкой винтовой лестнице мы поднялись и вышли прямо к дверям каюты № 1А.

В коридоре столпилось много народа, слышался спокойный и твердый голос врача, как бы что-то возражавшего, и выделялся визгливый женский голос, говоривший на отвратительном английском языке.

Ну если вы не желаете ее отсюда убрать, то я это сделаю сама. Я не желаю, чтобы рядом со мной ехала какая-то нищая тварь. Вы обязаны делать все, чтобы не волновать пассажиров, заплативших вам за проезд такие огромные деньги.

Я повторяю вам, что таково распоряжение капитана, а на пароходе он царь и Бог, а не я. Кроме того, это не тварь, и я очень удивляюсь вашей малокультурной манере выражаться, а премилая и прехорошенькая женщина. И за проезд в этой каюте она уже все сполна уплатила; а вы под предлогом все еще продолжавшегося расстройства нервов из-за бури ничего еще не заплатили, снова раздался спокойный голос врача.

Как вы смеете со мной так разговаривать? Вы грубый человек. Я не буду ждать, пока вы соблаговолите убрать отсюда так приглянувшуюся вам девку. Вы удобно хотите устроиться и иметь под руками развлечение за казенный счет. Я сама иду и выгоню ее, визгливо кричала княгиня.

Доктор вспылил:

Это Бог знает что! Вы говорите не как аристократка, а...

Тут капитан выступил вперед и стал спиной к двери каюты № 1А, к которой подошла старая грузная женщина, накрашенная как кукла, в золотистом завитом парике, в нарядном сером шелковом платье, увешанная золотыми цепочками, с лорнетом, медальоном и часами. Толстые пальцы ее жирных рук были унизаны драгоценными кольцами.

Эта молодящаяся старуха была тем отвратительнее, что сама стоять крепко на своих ногах не могла. С одной стороны ее поддерживал еще молодой человек в элегантном костюме, с очень печальной физиономией; с другой, кроме палки, на которую она опиралась, старуху поддерживала ее горничная в синем платье, элегантном белом переднике и с белой наколкой на голове.

Очевидно, не зная капитана в лицо и увидев морского офицера с двумя молодыми людьми у дверей каюты, куда она хотела пройти, она еще выше взвизгнула и, грозно стуча палкой об пол, закричала:

Я буду жаловаться капитану. Это что за дежурство перед дверью развратной твари? У меня молодой муж, здесь много молодых девушек. Это разврат! Сейчас же уходите. Я сама распоряжусь убрать эту...

Она не договорила, ее перебил капитан. Он вежливо поднес руку к фуражке и сказал:

Будьте любезны предъявить ваш билет на право проезда в лазаретной каюте № 2, где, как я вижу, вы едете. Я капитан.

Он свистнул особым способом, и в коридор вбежали два дюжих матроса.

Очистить коридор от всех посторонних, не едущих в каютах лазарета, сказал он им.

Приказание, отданное металлическим голосом капитана, незамедлительно было выполнено. Вся толпа любопытных мгновенно исчезла, остались старуха со своими поддерживающими, врач, сестра милосердия и мы. Старуха нагло смотрела на капитана маленькими злыми глазками и, очевидно, считала себя такой вершиной величия, перед которой все должно падать ниц.

Вы, очевидно, не знаете, кто я, все так же визгливо и заносчиво сказала она.

Я знаю, что вы путешествуете на вверенном мне пароходе и занимаете каюту первого класса № 25. Когда вы садились на пароход, вы читали правила, что во время пути все пассажиры наравне с командой подчиняются всем распоряжениям капитана. Там же были расклеены объявления, что на пароходе имеются лазаретные каюты за особую плату. Вы едете сейчас здесь. Предъявите ваш добавочный билет, ответил ей капитан.

Старуха гордо вскинула голову, заявив, что не о билете должна быть сейчас речь, а об особе в соседней с нею каюте.

В лучшей каюте, со всеми отдельными удобствами, доктор поместил свою приятельницу, откопав ее в трюме. Я, светлейшая княгиня, требую немедленного удаления ее в ее первоначальное помещение, как раз ей соответствующее, повышенным голосом говорила старуха на своем отвратительном английском языке.

Вы понимаете ли, о чем я вас спрашиваю, сударыня? Я у вас спрашиваю билет на право проезда здесь, в этой каюте. Если вы его не предъявите сейчас же, вы будете водворены немедленно в каюту № 25, за которую вы заплатили, и, кроме того, заплатите тройной штраф за безбилетный проезд здесь.

Голос капитана, а особенно угроза штрафа, очевидно, коснулись самой отвратительной стороны жадной старухи. Она вся побагровела, затрясла головой, что-то хотела сказать, но задохлась от злости и только хрипло кашляла.

Кроме того, нарушение правил и распоряжений капитана, оспаривание его приказаний является бунтом на корабле. И если еще одно слово спора, еще один стук палки, нарушающий покой лазаретных больных, вы себе позволите, я велю этим молодцам посадить вас в карцер как бунтующий элемент.

Теперь и сама старуха струсила, не говоря о ее молодом муже, который, очевидно, был убит вообще своим положением в разыгравшемся скандале и не мог не понимать всего позора и низости поведения старухи своей жены.

Капитан приказал открыть дверь лазаретной каюты № 2, где ехала старуха. Картина, представившаяся нашим глазам, заставила меня покатиться от хохота. На самом видном месте висели широчайшие дамские панталоны, далеко не первой свежести. Постели были разрыты, как будто на них катались и кувыркались. Всюду на столах, стульях, на полу, на вещах были развешаны и разложены всякие принадлежности мужского и дамского туалета, вплоть до самых интимных.

Что это за цыганский табор? вскричал капитан. Сестра, как могли вы допустить нечто подобное на пароходе, в лазарете?

Сестра, пожилая англичанка, полная сознания своего достоинства, отвечала, что входила сама в каюту три раза, два раза посылала убирать коридорную прислугу, но что через час все снова принимало вид погрома.

О билете у княгини все спрашивали; и кассир уже пошел разыскивать капитана, но, видно, разошелся с ним сейчас.

На новый свист капитана явился младший офицер, получивший приказание немедленно водворить княгиню в ее каюту, взыскать с нее тройную штрафную плату за две лазаретные койки как с безбилетного пассажира, а также вымыть немедленно каюту.

Я буду жаловаться на вас вашему начальству, прохрипела старуха.

А я на вас не только своему начальству, но и русским властям. А также скажу великому князю Владимиру, который сядет к нам в следующем порту, о вашем поведении и аккуратности.

Тут к старухе подошел младший офицер и предложил ей следовать за ним в первый класс. Видно было, что старая ведьма готова вцепиться в капитана и исцарапать ему лицо. В бессилии она сорвала злобу на своем супруге и горничной, обозвав их ослами и идиотами, не умеющими даже поддержать ее как следует. Похожая на чудовище из дантовского ада, с трясущейся головой, с губами в пене, хрипло кашляя, как старая собака, старуха скрылась в коридоре, сопровождаемая своими приспешниками.

Капитан простился с нами, просил от его имени уверить госпожу Жанну Моранье, что она в полной безопасности на его судне, под охраной английских законов. Он просил нас обойти еще раз пассажиров четвертого и третьего классов, потому что вечером, после обеда, их снова будут водворять на их первоначальные места, вычистив весь пароход, что делается уже сейчас.

Отдав еще раз распоряжение вымыть и убрать каюту старухи, капитан приказал врачу поместить в нее тех пассажиров, которых мы найдем нужным ему прислать. Он простился с нами, сказав, что вахта его начинается в шесть часов вечера, и что мы найдем его с этого часа в капитанской будке. Он быстро скрылся на винтовой лестнице, по которой мы спустились.

Мы постучали в каюту № 1А. Мелодичный женский голос ответил нам по-французски: «Войдите», и мне показалось, что в голосе слышны слезы.

Когда мы вошли в каюту, то первое, в чем мне пришлось убедиться, это были действительно лившиеся по щекам матери слезы, а дети, уткнув головки ей в плечи, точно боясь увидеть пугало, прижимались к ней, обхватив ее шею ручонками.

Мать сидела, прижавшись в угол дивана, и вся эта группа выражала такой страх, такое отчаяние, что я остановился как вкопанный, превратившись сразу в «Левушку лови ворон».

И. подтолкнул меня и шепнул, чтобы я взял девочку на руки и успокоил мать, как мне велел капитан.

Убедившись, что мы являемся послами привета и радости, мать много раз переспрашивала нас, неужели до самого Константинополя она доедет с детьми в этой каюте? Счастью ее не было конца. Она так смотрела на И., как смотрят на иконы, когда молятся. Ко мне же она обращалась как к брату, который может защитить на земле.

Девочка повисла на мне и не слушала никаких резонов матери, уговаривавшей ее сойти с моих колен. Она целовала меня, гладила мои волосы, жалея, что они такие короткие, говорила, что я ей снился во сне и что она больше не расстанется со мною, что я ее чудный родной дядя, что она так и знала, что добрая фея обязательно меня им пошлет. Вскоре и крепыш перекочевал ко мне; и началась возня, в которой я не без удовольствия участвовал, подзадоривая малюток ко всяким фокусам.

Мать, вначале старавшаяся унять детей, теперь весело смеялась и по-видимому не прочь была бы принять участие в нашей возне. Но присутствие иконы И. настраивало ее на более серьезный лад.

И. расспросил ее, что ели дети и она. Оказалось, что после утреннего завтрака они ничего еще не ели, так как буйная соседка требовала их удаления уже много времени, они умирали от страха, и мы застали самый финал всей трагикомедии.

И. сказал, что надо немедленно покормить детей и уложить их спать, а потом ей самой позавтракать, принять ванну и тоже лечь спать, если она хочет, чтобы здоровье ее и детей восстановилось до приезда в Константинополь.

И. полагал, что у девочки в легкой степени, но все же перемежающаяся лихорадка, что сегодня она здорова, но завтра должен быть снова пароксизм. У матери расширились от ужаса глаза. И. успокоил ее, сказав, что даст ей капель и что надо будет им всем проводить почти весь день на лазаретной палубе, лежа в креслах, и они оправятся от истощения.

Он попросил Жанну сейчас же распорядиться едой и сказал, что мы обойдем пароход и вернемся к ней через часа два. Тогда мы дадим детям и ей лекарство и еще побеседуем с ней.

Мы вышли, предварительно попросив сестру покормить получше мать и детей. Очевидно, это была добрая женщина; дети потянулись к ней, и мы ушли успокоенные за судьбу их на сегодняшний день.

Не успели мы пройти несколько шагов, как нас встретил врач, прося зайти в первый класс к тем девушке и матери, которых мы так хорошо вылечили.

Они, проспав всю бурю, сейчас свежи, как розы. Они очень желают видеть врача, так помогшего им, чтобы отблагодарить за помощь, сказал судовой доктор.

Мы пошли за ним и увидели в каюте двух брюнеток, очень элегантно одетых, сидевших в креслах за чтением книг, ничем не напоминавших растрепанные фигуры в страшную ночь бури.

Когда судовой врач представил нас, старшая протянула обе руки И., сердечно благодаря его за спасение.

Она быстро сыпала итальянскими словами, со свойственной этой нации экспансивностью, и я половины не понимал из того, что она говорила, хотя сам говорил хорошо; я понял только, что она говорила от лица обеих, благодаря за спасение жизни.

Молодая девушка не была хороша собою, но ее огромные черные глаза были так кротки и добры, что стоило любой классической красоты. Она тоже протянула каждому из нас обе руки и просила позволить ей чем-либо отблагодарить нас.

И. ответил ей, что лично нам ничего не надо, но что, если они желают принять участие в добром деле, мы не откажемся от их помощи. Обе дамы выразили горячее желание сделать все, что мы им скажем; И. рассказал им о бедной француженке-вдове с двумя детьми, потерявшей в катастрофе мужа, которую капитан спас от мук голода и бури, укрыв ее с больными детьми в одной из лазаретных кают.

Обе женщины были глубоко тронуты судьбой бедной вдовы и потянулись за деньгами. Но И. сказал, что денег ей достанут, а вот одежды и белья у бедняжки нет.

О, это дело самое простое, сказала младшая. Обе мы умеем хорошо шить; тряпок у нас много, мы оденем их всех отлично. Вы только познакомьте нас, а остальное предоставьте нам. Мы постараемся отблагодарить вас в лице вашей приятельницы.

И. предостерег их, что бедняжка запугана. Вкратце он рассказал им о возмутительной выходке старой княгини. До слез негодовали женщины, отвечая И., что не все же дамы думают и чувствуют по образу мегер.

Мы условились, что, обойдя пароход, зайдем за ними и проводим их к Жанне.

На прощанье И. велел мне достать черную коробочку Али, разделил одну пилюлю на восемь частей, развел в воде одну из частиц и дал девушке выпить, посоветовав ей полежать до нашего возвращения.

Мы спустились в третий класс. Здесь было уже все прибрано; нигде не было видно следов бури; но люди почти все еще лежали, не имея сил двигаться. Только несколько турок были уже бодры; а цыгане представляли самую плачевную картину. Море внушало им теперь такой ужас, что они забились в каюты кучами, боясь смотреть на воду.

Нас они сначала боялись; но когда те, кто решился первыми выпить капель, стали вставать, потягиваться и выходить на палубу, все уже требовали себе нашей волшебной гомеопатии.

Вскоре все каюты опустели. И когда явился офицер с требованием, чтобы пассажиры четвертого класса перешли на свои места, что четвертый класс уже убран и приготовлен для них, они с шутками часто малоцензурными бросились занимать свои места.

Женщины решили устроиться в той средней закрытой части палубы, где их поместили перед бурей, и теперь уже сами выпроводили оттуда всех мужчин, что тоже сопровождалось не менее нецензурным и тяжеловесным остроумием цыган.

Я невольно подумал о бедной, тихой и нежной Жанне; от скольких неожиданных бед спас ее капитан!

Оставив четвертый класс в относительном благополучии, мы прошли в третий класс, но встретились там с двумя турками, которые уже его обошли. Тогда мы вместе с ними обошли второй класс, где все были здоровы, но было очень много слабых. Здесь почти все лежали, не могли есть, и наши лекарства очень пригодились.

Когда мы вошли в первый класс, то нашли здесь картину общего негодования. Оказывается, разбушевавшаяся еще в лазарете княгиня срывала так грубо свое бессильное бешенство на своем муже и горничной, что соседи по каютам выразили ей свое возмущение. Слово за слово, разгорелся скандал, в самый разгар которого мы вошли. Увидя нас, старуха подумала, что мы снова идем с капитаном, испугалась и спаслась бегством в свою каюту, захлопнув за собой дверь.

Общий смех сопутствовал ей. Публика здесь чувствовала себя лучше, но в некоторых каютах лежали тяжело больные. К нам подошел какой-то пожилой человек. Очевидно, очень тяжело он перенес бурю; весь желтый, с мешками под глазами, он попросил нас навестить его дочь и внука, за состояние которых он очень боялся.

Мы вошли в его каюту и увидели лежавших в постели бледную женщину с длинными русыми косами и мальчика лет восьми, худого, бледного и по виду очень больного.

Пожилой человек обратился к дочери по-гречески; она открыла глаза, поглядела на И., склонившегося к ней, и сказала ему тоже по-гречески:

Мне не пережить этого ужасного путешествия. Не обращайте на меня внимания. Спасите, если можете, моих сына и отца. Если я умру, у сына не останется никого, кроме моего отца. Я не могу думать без ужаса, что будет с ним? И слезы полились из ее глаз.

И. велел мне капнуть в рюмку капель из темного пузырька и ответил ей на ее языке:

Вы будете завтра совершенно здоровы. У вас был сердечный припадок, но буря утихла, припадок ваш прошел, и больше он не повторится. Выпейте эти капли, повернитесь на правый бок и засните. Завтра вы встанете раньше всех, будете полны сил и начнете ухаживать за вашими отцом и сыном. А сегодня мы сделаем это за вас.

Он приподнял ее бледную, точно с античной статуи, голову и влил ей в рот капель. Затем он помог ей повернуться, закрыл одеялом и подошел к мальчику.

Мальчик был так слаб, что с трудом открыл глаза; он, казалось, ничего не понимал. И. долго держал его тоненькую ручку в своей, прислушиваясь к дыханию и наконец спросил старика:

Он давно в таком состоянии?

Да, ответил тот. Судовой врач уже несколько раз давал ему всякое лекарство, но ему все хуже. С самого начала бури он впал в состояние полуобморока, и ничего нельзя сделать. Неужели он должен умереть?

И у старика наполнились слезами глаза, задрожал голос, и он отвернулся от нас, закрыв лицо руками.

Нет, до смерти еще далеко. Но почему вы не закалили его физкультурой, воспитанием и гимнастикой? Он хил и слаб не потому, что болен, а потому, что вы изнежили его плохим режимом. Если вы хотите, чтобы ваш внук жил, держите его на свежем воздухе, научите его верховой езде, гребному спорту, гимнастике, плаванию. Ведь вы губите ребенка, сказал И.

Да, да, вы правы, доктор. Но мы так несчастливы в жизни, мы потеряли всех своих близких внезапно и теперь трясемся друг над другом, все с той же горечью ответил старик.

Если вы будете таким способом и дальше оберегать друг друга, вы все умрете очень скоро. Вам, мужчине, надо найти в себе те силы и энергию, которых не хватает вашей дочери, и начать по-новому воспитание внука. И вообще, вам всем надо начать новую жизнь. Если вы согласны следовать моему методу лечения, я отвечаю вам за жизнь мальчика и начну его лечить. Если же вы выполнять моих предписаний не будете, я не стану и начинать, продолжал И.

Я отвечаю вам головой, что все будет выполнено в точности, прервал его старик.

Ну, тогда начнем.

И., сбросив с мальчика одеяло, снял с его худеньких ног теплые чулки, теплую фуфайку и потребовал другую сорочку. Пока сам он переодевал мальчика, он велел мне растворить в полустакане воды кусочек пилюли из зеленой коробочки Флорентийца и еще маленькую часть пилюли из черной коробочки Али. Когда я к растворенной из зеленой коробочки пилюле прибавил кусочек пилюли из черной, то вода в стакане точно закипела и стала совершенно красной.

И. взял у меня стакан, капнул туда еще капель из каких-то особых трех пузырьков и стал вливать лекарство крошечной ложечкой в рот мальчику. Я поддерживал голову и думал, что мальчик ни за что не сможет проглотить ни капли. Но он не только проглотил, а даже последний глоток выпил из стакана.

Я осторожно положил голову ребенка на подушку. И. велел мне достать самый большой флакон из моей аптечки. Он вымыл руки, я последовал его примеру. Затем он велел мне вытянуть руку мальчика и держать ее ладонью вверх, а сам стал массировать жидкостью из флакона его руку от ладони до плеча, каждый раз крепко растирая ладонь. Рука из совершенно белой стала розовой, потом красной. То же самое он проделал с другой рукой, потом с ногами, наконец растер все его тело. Потом жидкостью из другого флакона он смазал мальчику виски, за ушами и темя.

Мальчик теперь стал розовым, внезапно открыл глаза и сказал, что очень хочет есть. Немедленно дедушка по совету И. позвонил и приказал принести горячего шоколада и белого хлеба.

Пока лакей ходил за шоколадом, И. дал капель старику и посоветовал ему тоже поесть. Сначала старик отказывался, говоря, что от качки есть не может, но когда мальчику принесли еду, сказал, что шоколад он, пожалуй, выпил бы.

И. посоветовал ему поесть манной каши и выпить кофе, говоря, что ему сейчас шоколад не полезен.

Пока принесли еду старику, пока он ее ел, И. не сводил глаз с мальчика, наблюдая, как он ел. Он спрашивал мальчика, не холодно ли ему, но мальчик отвечал, что у него все тело горит, что ему еще никогда не было так тепло. На вопрос, не болит ли у него что-нибудь, мальчик сказал, что у него сидел в голове винт и очень больно резал во лбу и глазах, но что сейчас доктор верно вынул винт, что он больше не вертится в голове и не режет глаз.

И. дал ему еще капель каких-то и посоветовал заснуть, на что мальчик охотно согласился и действительно через десять минут уже спал, ровно и спокойно дыша.

Ну, теперь ваша очередь, сказал И., подавая лекарство старику.

Тот его беспрекословно выпил, И. попросил его лечь и сказал, что через три часа мы еще раз к ним зайдем, а пока пусть они все мирно спят.

Мы вышли из каюты, где так долго провозились, и прошли мимо толпы нарядных дам и кавалеров, которые уже начинали принимать свой высокомерно-элегантный вид и уже пытались острить и флиртовать.

В каюте наших новых знакомых итальянок нас ждали уже с нетерпением и с целыми пакетами белья и платьев, приготовленных для Жанны. И. очень благодарил обеих дам, но просил отложить знакомство и помощь до завтра, так как сегодня и мать и дети очень измучены бурей, слабы почти до болезни. Итальянки очень разочаровались, жалели бедняжек и сердечно простились с нами до завтра.

Не задерживаясь больше нигде, мы прошли прямо к Жанне.

Если бы я не спал целые сутки, наверное, теперь уже свалился бы с ног, до того утомительно было непрерывное путешествие вверх и вниз по пароходу и непрестанное соприкосновение с людьми и их болезненно страстными порывами злобы, страха и отчаяния.

В каюте Жанны мы застали детей еще спящими, а сама она сидела в углу дивана, одетая в свое вычищенное платье, тщательно причесанная, но с лицом таким скорбным и бледным, что у меня защекотало в горле.

А я уже и ждать вас перестала, сказала она нам, и губы ее чуть улыбнулись, глаза же были полны слез.

Нам пришлось задержаться, чтобы помочь одному мальчику, ответил ей И. с такой лаской в голосе, какой я еще не слыхал от него. Но почему вы думали, что мы можем нарушить данное вам слово и не прийти? Можно ли быть такой подозрительной и так мало верить слову людей?

Если бы вы только знали, как я верила людям до самого последнего времени и как жестоко пришлось мне разочароваться в чести и доброжелательстве людей, вы не осудили бы меня за мой страх ошибиться сейчас. Я боюсь даже думать о чуде той помощи, что вы оказали мне. Я все жду, что это дивный сон путешествие в этой каюте, что он растает как туман и мне останется только одно последствие тумана роса моих слез, сказала Жанна.

Я вам сострадаю всем сердцем, ответил И. Но каждый человек, когда на него обрушивается буря жизни, даже такая ужасная и неожиданная, как та буря на море, которую вы пережили на этом пароходе, должен быть энергичен и бороться, а не падать духом и тонуть в слезах. Подумайте, что было бы с людьми на этом судне, если бы капитан и его команда растерялись и вместо борьбы с ураганом пали бы духом и отдались во власть стихии? Ваше положение небезнадежно. Правда, вы потеряли сразу и мужа, и любовь, и благосостояние. Но вы не потеряли детей, не потеряли ближайшей цели вашей жизни. Зачем возвращаться мыслями к прошлому, которого уже нет? Второй раз потерять прошлого нельзя. Зачем думать с ужасом о будущем, которого вы не знаете и которого потерять невозможно, потому что его тоже нет. Потерять можно только одно настоящее, вот это летящее «сейчас». А это зависит только от энергии и жизнерадостности человека. Вдумайтесь, оглянувшись назад на ваше поведение, сколько лишней муки вы создали себе сами своим страхом перед жизнью? Чему помог ваш страх? И разве что-нибудь из тех картин ужаса, которые вы себе рисовали, сбылось сейчас? Приведите в такой же порядок свой внутренний мир, в какой вы привели

свою внешность. Выбросьте из головы мысли о нищете и беспомощности и в верности вашей любви к умершему мужу найдите силу для новой жизни труда и борьбы за жизнь и счастье ваших и его детей. Не плачьте так ужасно. Помните, что вы оплакиваете себя, только себя, свою потерю, свое нарушенное эгоистическое счастье. Вы думаете, что оплакиваете гибель мужа и его кончившуюся жизнь. Но что мы можем знать и понимать в совершающихся перед нами судьбах людей? Думайте по горькому опыту, что и ваша жизнь, как жизнь вашего мужа, может окончиться внезапно. Живите так, как будто в каждую минуту вы отдаете свой последний долг забот и любви вашим детям и всем тем людям, с которыми вас сталкивает жизнь. Не поддавайтесь унынию, держите себя в руках, забудьте

лично о себе и думайте о детях. Но не унылыми мыслями о их нищете и своей беспомощности насыщайте ваш день, а истинной верностью и героизмом материнской любви. Старайтесь, как бы это ни было вам трудно, не плакать. Скрывайте ваши слезы и страх от детей, учите их своим собственным примером быть добрыми и весело принимать каждый наступающий день. Не бойтесь сейчас ничего. Даже если ваше предчувствие и верно и ваш дядя не живет больше в Константинополе, не теряйте мужества, надейтесь не на людей, а на себя самое. Мы познакомим вас завтра с двумя очень добрыми и культурными дамами. Они придут к вам и вашим детям с большой радостью на помощь по туалетной части. Что же касается работы и возможности прокормить себя и детей в Константинополе, то здесь же, на этом пароходе, едут два наших друга, имеющих большое предприятие в Константинополе. Если им не нужна особа, знающая в совершенстве французский язык, как его знаете вы, они помогут вам найти труд. Быть может, вам можно будет открыть мастерскую дамских шляп или еще что-либо, что обеспечит и вам и детям жизнь. Но каким бы способом вы ни решили трудности, для всего нужно быть в полном спокойствии, сосредоточенности и бодрости, главное, в спокойствии и самоотвержении. Я еще раз очень вас прошу, перестаньте плакать. Не оглядывайтесь назад и старайтесь думать только об летящей сейчас минуте и о том деле, которое делаете сейчас. Самое же важное для вас дело сейчас это здоровье ваших детей. Я думаю, что дочь ваша подхватила скверную форму лихорадки, и вам придется немало повозиться и поухаживать за ней.

Я не сводил глаз с Жанны совершенно так же, как она не сводила их с И. Мне не приходилось еще никогда смотреть так долго на женское лицо. По лицу Жанны пробегала такая масса всевозможных выражений, что описать их все нет никакой возможности.

Сначала на этом лице отразилось беспредельное удивление. Потом мелькнуло негодование, протест. Их сменили такая скорбь и отчаяние, что мне хотелось вмешаться и объяснить ей слова И., которые она, очевидно, не так понимала. Но постепенно лицо ее светлело, рыдания утихали, и в глазах мелькнуло уже знакомое мне то выражение благоговения, с которым она смотрела на И. икону, когда мы пришли к ней в первый раз.

И. говорил с ней по-французски, говорил правильно, но с каким-то акцентом, чего я не замечал еще ни разу в его речи на других языках. Я подумал, что он выучил этот язык уже взрослым.

Я не умею выразить вам своей благодарности и даже не все, вероятно, понимаю из того, что вы мне говорили, сказала Жанна своим тихим и музыкальным голосом. Но я чувствую в своем сердце чудесную перемену. То, что вы сказали, что верность любви к моему мужу это должны быть не слезы о нем, а труд для его детей, это подняло какой-то свет во мне, дало какую-то необъяснимую уверенность. Я не белоручка. Я вышла замуж за простого рабочего против воли моих родителей зажиточных фермеров. Я была у них одна дочь; они меня по-своему любили и баловали, но требовали, чтобы я вышла замуж за соседнего помещика, человека богатого, пожилого, очень скупого и мне очень противного. Долго родители уговаривали меня; мне было шестнадцать лет, и я уже готова была согласиться на этот ужасный брак. Но увидела случайно на вечеринке у одной подруги моего будущего мужа, Мишеля Моранье. И сразу поняла, что даже смерть не устрашит меня и за богатого старика я не выйду. Я танцевала целый вечер с Моранье, и он умолил меня выйти на следующий день к нему на свидание. Ничто не могло оторвать моих мыслей от Мишеля. Шесть недель я жила дома как в аду. И мать, и отец грызли меня так, что до сих пор я без ужаса не могу вспоминать этого времени, хотя уже прошло восемь лет с тех пор. Нам с Мишелем пришлось бежать из родных мест. Тут как раз подвернулся случай уехать в Россию, и мы попали на фабрику резиновых изделий французской компании в Петербурге. Мы жили очень хорошо. Я работала во французском шляпном магазине, где дамы нарасхват покупали мои шляпы, мы были так счастливы, и вот... и бедняжка снова зарыдала.

Собравшись с силами, она еле слышно закончила свой рассказ:

Катастрофа произошла потому, что машина, где работал муж, была в неисправности. Но управляющий все оттягивал ремонт, пока не случилось непоправимое несчастье.

Не бередите своих ран. Отрите слезы. Дети просыпаются, надо беречь их нервы; и ваши силы тоже подорваны, все так же ласково сказал ей И. Поставьте себе ближайшую задачу: восстановить силы детей. Надо дать девочке капли, чтобы ослабить приступ нового припадка. А завтра, несмотря на слабость детей, надо их обоих уложить на палубе. Но это мы поможем вам сделать утром, как только кончится завтрак.

Жанна слушала И., как слушают пророка. Ее щеки пылали, глаза горели, и во всей ее слабой фигурке появилось столько силы и решимости, что я поразился контрасту между ее видом, когда мы вошли и сейчас.

Мы простились с нею и вышли, провожаемые визгом проснувшихся детей, не желавших нас отпускать.

Как только закрылась за нами дверь каюты, я почувствовал полное изнеможение. Я так глубоко пережил трагедию простого рассказа Жанны, столько раз глотал клокотавшие в горле слезы, что последние свои силы потерял за этот час.

И. взял меня под руку, ласково мне улыбнулся и сказал, что очень сочувствует мне в моем трудном опыте начала новой жизни.

Я с трудом дошел до нашей каюты. Мы переоделись и сели за уже сервированный стол, где нас ждал мой нянька-верзила.

В первый раз мне не хотелось есть и не хотелось ни о чем говорить. Море по сравнению с утренними волнами значительно успокоилось, но пароход все еще сильно качало. И. подал мне какую-то конфету из своей оранжевой коробочки, которая вернула мне бодрость, но говорить мне все по-прежнему не хотелось. На предложение И. сойти через час к туркам я решительно отказался, сказав, что я сыт людьми и нуждаюсь в некоторой доле уединения и молчания.

— Бедный мой Левушка, — ласково сказал И. — Очень трудно прямо из детской неопытности перейти в бурную жизнь мужчины, где нужно сразу развернуть все напряжение сил и энергии. Но ты уже немало человеческих судеб лично наблюдал за эти дни и немало о них слышал. И ты видишь, как внезапны удары жизни, как должен человек быть свободен в своем сознании. Как гибко должен переключаться и включаться в новую жизнь; и как лучше всего не ждать чего-то в будущем, а действовать в каждое текущее мгновение. Действовать любя и побеждая, всегда думая об общем благе, а не об одних личных достижениях.

И. сел в кресло рядом со мною; мы немного помолчали, но внезапно послышались на лестнице шаги и голос капитана, который теперь окончательно сдружился с нами. Меня он просто обожал, по-прежнему считая меня весельчаком и чудо-храбрецом, как я ни старался разуверить его в этом.

Чтобы дать мне побыть одному, И. пошел навстречу капитану, и они вместе прошли к нему в каюту.

Я действительно нуждался в уединении. Моя душа, мои мысли и чувства были похожи на волнующееся море, и волны моего духа так же набегали одна на другую, сталкивались, пенились и кипели, не принося успокоения, не приводя к какому-нибудь выводу.

Из тысячи неожиданно свалившихся на мою голову событий, я не мог выделить ни одного, где бы логический ход вещей был мне ясен до конца. Всюду, мне казалось, я видел какую-то чудесную таинственность, а я терпеть не мог ни тайн, ни чудес. Слова, которые говорил мне Флорентиец, «нет чудес, есть только та или иная степень знания», часто мелькали в сумбуре моих мыслей, но я их не понимал.

Из всех чувств, из всех впечатлений в моей душе господствовали два: любовь к брату и любовь к Флорентийцу.

Я не любил еще ни одной женщины. Ничья женская рука не ласкала меня; я не знал ласки ни матери, ни сестры. Но что такое любовь, преданность полная, не критикующая, а обожающая, я знал, потому что любил брата-отца так, что все мои дела, все мои поступки, все и всегда делал так, как будто бы брат был рядом со мной и я советовался с ним в каждом движении своего сердца. Единственное, что я скрыл от него, — это свой писательский талант. Но опять-таки, руководило мною желание оберечь брата-отца от плохого писаки брата-сына.

Эта любовь к брату составляла стержень, остов моей жизни. На ней я строил все свое настоящее и будущее, причем на настоящее я смотрел свысока, как на преддверие той великолепной жизни, которой мы заживем вместе по окончании моего учения.







ЧТО ПРОИСХОДИТ, КОГДА МЫ ССОРИМСЯ Не понимая различий, существующих между мужчинами и женщинами, очень легко довести дело до ссоры...

Что делает отдел по эксплуатации и сопровождению ИС? Отвечает за сохранность данных (расписания копирования, копирование и пр.)...

Что будет с Землей, если ось ее сместится на 6666 км? Что будет с Землей? - задался я вопросом...

ЧТО ПРОИСХОДИТ ВО ВЗРОСЛОЙ ЖИЗНИ? Если вы все еще «неправильно» связаны с матерью, вы избегаете отделения и независимого взрослого существования...





Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2022 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.