Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







Ле Бон и его хярмстеристика массовой души





Введение

Противопоставление индивидуальной и социальной или массовой, психологии, которое, на первый взгляд может показаться столь значительным, многое из свое! остроты при ближайшем рассмотрении теряет. Правда психология личности исследует отдельного человека и т< пути, которыми он стремится удовлетворить импульсь своих первичных позывов, но все же редко, только ups определенных исключительных обстоятельствах, в со­стоянии она не принимать во внимание отношений этогс отдельного человека к другим индивидам. В психической жизни человека всегда присутствует «другой». Он, кал правило, является образцом, объектом, помощником или противником,- и поэтому психология личности с самогс начала является одновременно также и психологией со­циальной в этом расширенном, но вполне обоснованном смысле. .

Отношение отдельного человека к его родителям, сест­рам и братьям, к предмету его любви, к его учителю и к его врачу, т. е. все отношения, которые до сих пор были, главным образом, предметом психоаналитического ис­следования, имеют право считаться социальными фено­менами и становятся тогда противопоставленными извест-

* Печатается по изданию: Фрейд 3. Избранное. Т. 1/Под ред. Е. Жиг-левич. Перевод Л. А. Голлербах, С. И. Беляева, Э. М.-Райе. Лондон, •УбУ. . -

422 .

ным другим процессам, названным нами нарцистически-ми, при которых удовлетворение первичных позывов от влияния других лиц уклоняется или отказывается. Итак, противопоставленность социальных и нарцистических ду­шевных процессов — Блейлер, может быть, сказал бы:

аутистических — несомненно входит в область психологии личности и не может быть использована с целью отделить эту психологию от психологии социальной, или массовой.



В упомянутых отношениях к родителям, сестрам и братьям, к возлюбленной, к другу, учителю и к врачу от­дельный человек встречается с влиянием всегда лишь одного лица или очень незначительного числа лиц, из кото­рых каждое приобрело очень большое для него значение, Теперь—если речь идет о социальной, или массовой, психологии — эти отношения перестали принимать во вни­мание, выделяя как предмет особого исследования одно­временное влияние на одного человека большого числа лиц, с которыми он чем-то связан, хотя они во многом могут ему быть чужды. Таким образом, массовая психология рассматривает отдельного человека как члена племени, народа, касты, сословия, институции или как составную часть человеческой толпы, в известное время и для опреде­ленной цели организующейся в массу. Такой разрыв естественной связи породил тенденцию, рассматривать явления, обнаруживающиеся в этих особых условиях, как выражение особого, глубже не обоснованного первич­ного позыва, который в других ситуациях не проявляется. Мы, однако, возражаем, что нам трудно приписать числен­ному моменту столь большое значение, что он один про­буждает в душевной жизни человека новый и в других слу- -чаях остававшийся в бездействии первичный позыв. Наши ожидания обращаются тем самым на две другие возмож­ности: что социальный первичный позыв можег быть не исконным и не неделимым я что начала его образования могут быть найдены в кругу более тесном, как, например, в семейном.

Массовая психология, пусть только зарождающаяся, включает еще необозримое множество отдельных проблем и ставит перед исследователем бесчисленные, пока еще даже не систематизированные задачи. Одна только группиров­ка различных форм образования масс и описание прояв­ленных ими психических феноменов требуют усиленных-наблюдений и умелого отображения и уже породили обильную литературу. Сравнивая эту небольшую работу со всем объемом задания, следует, конечно, учесть, что

' здесь могут быть обсуждены лишь немногие пункты всего материала. Мы остановимся лишь на некоторых вопросах, особенно интересных для глубинного психоаналитического исследования. -

II

Ill

Внушение n либидо .

Мы исходили из основного факта, что в отдельном ин­дивиде, находящемся в массе, под ее влиянием часто проис­ходят глубокие изменения его дущевной деятельности. Его аффективность чрезвычайно повышается, а его интел­лектуальные достижения заметно понижаются, и оба про­цесса происходят, по-видимому, в направлении уравнения себя с другими массовыми индивидами. Этот результат может быть достигнут лишь в том случае, если индивид перестанет тормозить свойственные ему первичные позывы и откажется от удовлетворения своих склонностей при­вычным для него образом. Мы слышали, что эти часто не­желательные последствия хотя бы частично могут быть устранены более высокой «организацией» массы, но это не опровергает основного факта' массовой психологии— обоих тезисов о повышении аффектов и снижении мысли­тельной работы в примитивной массе; Нам интересно найти психологическое объяснение душевного изменения, происходящего в отдельном человеке под влиянием массы.

Рациональные моменты, как, например, вышеупомяну-

тая запуганность отдельного человека, т. е. действие его инстинкта самосохранения, очевидно, не покрывают на­блюдаемых феноменов. Авторы по социологии и массовой психологии предлагают нам обычно в качестве объясне­ния одно и то же, хотя иногда под сменяющими друг друга названиями, а именно — магическое слово «внушение». Тард назвал его «подражанием», но мы больше согла­шаемся с автором, который поясняет, что подражание включено в понятие внушения и представляет собой лишь его следствие (Мак Дугалл). Ле Бон все непонятное в социальных явлениях относит к действию двух факторов:

к взаимному внушению отдельных лиц и к престижу вож­дей. Но престиж опять-таки проявляется лишь в способ­ности производить внушение. Следуя Мак Ду галлу, мы одно время думали, что его принцип «первичной индук­ции аффекта» делает излишним принятие факта внуше­ния. Но при дальнейшем рассмотрении мы ведь должны убедиться, что этот принцип возвращает нас к уже извест­ным понятиям «подражания» или «заражения», только с определенным подчеркиванием аффективного момента. Нет сомнения, чтог в нас имеется тенденция впасть в тот аффект, признаки которого мы замечаем в другом челове­ке, но как часто мы с успехом сопротивляемся этой тен­денции, отвергаем аффект, как часто реагируем совсем про­тивоположным образом? Так почему же мы, как правило, поддаемся этому заражению в массе? Приходится опять-таки сказать, что это внушающее влияние массы; оно при­нуждает : нас повиноваться тенденции подражания, оно индуцирует в нас аффект. Впрочем, читая Мак Дугалла, мы и вообще никак не можем обойтись без понятия вну­шения. И он, и другие повторяют, что массы отличаются особой внушаемостью.

Все вышесказанное подготавливает утверждение, что внушение (вернее, восприятие внушения) является далее неразложимым прафеноменом, основным фактом душев­ной жизни человека. Так считал и Бернгейм, изумитель­ное искусство которого я имел случай наблюдать в 1889 г. Но и тогда я видел глухое сопротивление этой тирании внушения. Когда больной сопротивлялся и на него кри­чали «да^что же вы делаете? вы сопротивляетесь?», то я говорил себе, что это явная несправедливость и насилие. Человек, конечно, имеет право на противовнушение, если его пытаются подчинить путем внушения. Мой протест принял затем форму возмущения против того, что внуше­ние, которое все объясняет, само должно быть от объясне-

ний отстранено. По поводу внушения я повторял давш

__ ___."_. _ _ . _ 10.

шутливый вопрос10:

Христофор несет Христа, А Христос-— весь мир, Скажи-ка, а куда Упиралась Христофорова нога?

Когда теперь, после почти тридцатилетнего перерыв! я снова обращаюсь к загадке внушения, то нахожу, что hi чего тут не изменилось. Утверждая это, я ведь имею npai не учитывать одно исключение, доказывающее как pf влияние психоанализа. Я вижу, что сейчас прилагай особые усилия, чтобы правильно сформулировать поняп внушения, т. е. общепринятое значение этого слова; Э1 отнюдь не излишне, так как оно все чаще употребляв ся в расширенном значении и скоро будет обозначав любое влияние; в английском языке, например, «to suggest suggestion» соответствует нашему «настоятельно предл< гать» и нашему «толчок к чему-нибудь». Но до сих ш не дано объяснения о сущности «внушения», т. е. о тез условиях, при которых влияние возникает без достато' ных логических обоснований. Я мог бы подкрепить ээ утверждение анализом литературы за последние тридца1 лет, но надобность в этом отпадает, так как мне стал< известным, что подготовляется к изданию обширный тру;

ставящий себе именно эту задачу.

Вместо этого я сделаю попытку применять "для уясн< ния массовой психологии понятие либидо, которое сослу­жило нам такую службу при изучении психоневрозов.

Либидо есть термин из области учения ,об аффектив-ности. Мы называем так энергию тех первичных позывов, которые имеют дело со всем тем, что Можно обобщить поня­тием любви. Мы представляем себе эту энергию как коли­чественную величину, хотя в настоящее время еще неиз­меримую. Суть того, что мы называем любовью, есть, конечно, то, что обычно называют любовью и что воспе­вается поэтами,— половая любовь с конечной целью поло­вого совокупления. Мы, однако, не отделяем всего того, что вообще в какой-либо мере связано с понятием любви, т. е. с одной стороны — любовь к себе, с другой стороны —• любовь родителей, любовь детей, дружбу и общечелове­ческую любовь, не отделяем и преданности конкретным предметам или, абстрактным идеям. Наше оправдание в том, что психоанализ, научил нас рассматривать все эти стремления как выражение одних и тех же побуждений первичных позывов, влекущих два пола к половому сово-

куплению, при иных обстоятельствах от сексуальной цели оттесняемых или на пути к ее достижению приостанав-. ливаемых, в конечном же итоге всегда сохраняющих свою первоначальную природу в степени, достаточной для того, чтобы обнаруживать свое тождество (самопожертвование, стремление к сближению).

Мы, таким образом, думаем, что словом «любовь» в его многообразных применениях язык создал вполне'оправ­данное обобщение и что мы с успехом можем применять это слово в наших научных обсуждениях и повествова­ниях. Принятием этого решения психоанализ вызвал бурю возмущения, как если бы он был повинен в кощунствен­ном нововведении. А между тем, этим «расширенным» пониманием любви психоанализ не создал ничего ори­гинального. В своем происхождении, действии и отноше­нии к половой любви «Эрос» Платона совершенно конг­руэнтен нашему понятию любовной силы психоаналити­ческого либидо. В частности, это доказали Нахмансон и Пфистер, а когда апостол Павел в знаменитом Послании к Коринфянам превыше всего прославляет любовь, он понимает ее, конечно, именно в этом «расширенном» смысле*1, из чего "следует, что люди не всегда серьезно относятся к своим великим мыслителям, даже якобы весь­ма ими восхищаясь.

Эти первичные любовные позывы психоанализ a potion и с момента их возникновения называет первичными сек­суальными позывами. 'Большинство «образованных» вос­приняло такое наименование как оскорбление и отомстило за это, бросив психоанализу упрек в «пансексуализме». Кто видит в сексуальном нечто постыдное и- унизительное для человеческой природы, волен, конечно, пользоваться более аристократическими выражениями—эрос и эро­тика. Я бы и сам с самого начала мог так поступить, избег­нув таким образом множества упреков. Но я не хотел этого, так как я, по мере возможности,-избегаю робости. Никогда не известно, куда таким образом попадешь. Сначала усту­пишь на словах, а посте ненно и по существу. Я не могу согласиться с тем, что стыд перед сексуальностью — за­слуга; ведь греческое слово эрос, которому подобает смяг­чить предосудительность, есть не что иное, как перевод нашего слова любовь; и наконец, тот, на кого работает вре­мя, может уступок не делать.

Итак, мы попытаемся начать с предпосылки, что любов­ные отношения (выражаясь безлично — эмоциональные связи) представляют собой также и сущность массовой

души. Вспомним, что авторы о таковых не говорят. Т< что им бы соответствовало, очевидно, скрыто за ширмой -перегородкой — внушения. Наши ожидания пока основы-1 ваются на двух мимолетных мыслях. Во-первых, что масса! очевидно, объединяется некоею силой. Но какой же сил| можно, скорее всего, приписать это действие, как не эросу| все в мире объединяющему? Во-вторых, когда отдельный индивид теряет свое своеобразие и позволяет другим вд себя влиять, в массе создается впечатление, что он делае! это, потому что в нем существует потребность быть скорее в согласии с другими, а не в противоборстве, т. е., мож< быть, все-таки «из любви» к ним.

V . .

VIII

Влюбленность n гипноз

Язык даже в своих капризах верен какой-то истине. Правда, он называет любовью очень разнообразные эмо­циональные отношения, которые и мы теоретически сводим к слову любовь, но далее он'все же сомневается, настоя­щая ли, действительная, истинная ли эта любовь, и указы­вает внутри этих любовных феноменов на целую шкалу возможностей. Нам тоже нетрудно найти ее путем наблю­дения.

В целом ряде случаев влюбленность есть не что иное, как психическая захваченность объектом, диктуемая сек­суальными первичными позывами в целях прямого •сек­суального удовлетворения и с достижением этой цели и угасающая; это то, что называют низменной, чувственной любовью. Но, как известно, либидинозная ситуация редко остается столь несложной. Уверенность в новом про­буждении только что угасшей потребности была, вероятно, ближайшим мотивом, почему захваченность сексуальным объектом оказывалась длительной, и его «любили» и в те промежутки времени, когда влечение отсутствовало.

Из весьма примечательной истории развития челове­ческой любовной жизни к этому надо добавить второй момент. В первой фазе жизни, обычно уже заканчивающей­ся к пяти годам, ребенок в одном из родителей нашёл пер­вый любовный объект, на котором соединились все его искавшие удовлетворения сексуальные первичные позывы. Наступившее затем вытеснение имело следствием вынуж­денный отказ от большинства этих детских сексуальных целей и оставило глубокое видоизменение отношений к родителям. Ребенок и дальше остается привязанным к ро­дителям первичными позывами, которые надо назвать «целепрегражденными». Чувства, которые он с этих пор питает к этим любимым лицам, носят название «нежных». Известно, что в бессознательном эти прежние чувствен­ные стремления сохраняются более или менее сильно, так что первоначальная полнокровность в известном смысле остается и дальше. '

С возмужалостью появляются, как известно, новые, весьма интенсивные стремления, направленные на прямые сексуальные цели. В неблагоприятных случаях они, как чувственное течение, отделены от продолжающихся «неж­ных» эмоциональных направлений. Тогда мы имеем кар-

тину, оба аспекта которой так охотно идеализируются известными литературными течениями. Мужчина обнару­живает романтическое влечение к высокочтимым женщи­нам, которые, однако, не влекут его к любовному обще­нию, и потентен только с другими женщинами, которых он не «любит», не уважает и даже презирает. Но чаще подрастающему юноше все же .удается известная мера синтеза между нечувственной, небесной, и чувственной, земной, любовью и его отношение к сексуальному объекту отмечено совместным действием непрегражден­ных и целёпрегражденных первичных позывов. Глубину влюбленности можно измерить по количеству целёпре­гражденных нежных инстинктов, сопоставляя их с простым чувственным вожделением.

В рамках влюбленности нам прежде всего бросился в глаза феномен сексуального превышения оценки, тот факт, что любимый объект в известной мере освобождается от критики, что все его качества оцениваются выше, чем качества нелюбимых лиц или чем в то время, когда это лицо еще не было любимо. Если чувственные стремления несколько вытесняются или подавляются, то появляется иллюзия, что за свои духовные достоинства объект любим и чувственно, а между тем, может-быть, наоборот, только чувственное расположение наделило его этими достоинст­вами. -

Стремление, которым суждение здесь фальсифицирует­ся,—есть идеализация. Но этим самым нам облегчается и ориентировка, мы видим, что с объектом обращаются, как с собственным Я, что, значит, при влюбленности боль­шая часть нарцистического либидо перетекает на объект. В некоторых формах любовного выбора очевиден даже факт, что объект служит заменой никогда не достигну­того собственного Я-идеала. Его любят за совершенства, которых хотелось достигнуть в собственном Я и которые этим окольным путем хотят приобрести для удовлетворе­ния собственного нарциссизма. ••*''.

Если сексуальная переоценка и влюбленность продол­жают повышаться, то расшифровка картины делается еще яснее. Стремления, требующие прямого сексуального удовлетворения, могут быть теперь совсем вытеснены, как то/обычно случается, например, в мечтательной любви юноши; Я делается все нетребовательнее и скромнее, а объект все великолепнее и ценнее; в конце концов, он де­лается частью общего себялюбия Я, и самопожертвование этого Я представляется естественным следствием. Объект,

так сказать, поглотил Я. Черты смирения, ограничение нарциссизма, причинение себе вреда имеются во всех слу­чаях влюбленности; в крайних случаях они лишь повы­шаются и вследствие отступления чувственных притяза­ний остаются единственно господствующими.

Это особенно часто бывает при несчастной, безнадеж­ной любви, так как сексуальное удовлетворение ведь каждый раз заново снижает сексуальное превышение оценки. Одновременно с этой «самоотдачей» Я объекту, уже ничем не отличающейся от сублимированной само­отдачи абстрактной идее, функции Я-идеала совершенно прекращаются. Молчит критика, которая производится этой инстанцией; все, что объект делает и требует,— пра­вильно и безупречно.. Совесть не применяется к тому, что делается в пользу объекта; в любовном ослеплении идешь на преступление, совершенно в этом не раскаиваясь. Всю ситуацию можно без остатка резюмировать в одной фор­муле: объект ^анял место Я-идеала. ^

Теперь легко описать разницу между идентифика­цией и влюбленностью в ее высших выражениях, которые называют фасцинацией, влюбленной зависимостью. В пер­вом случае Я обогатилось качествами объекта, оно, по выражению Ференчи, объект «интроецировало»; во втором случае оно обеднело, отдалось объекту, заменило объектом свою главнейшую составную часть. Однако при ближайшем рассмотрении скоро можно заметить, что такое утвержде­ние указывает на противоположности, которые на самом деле не существуют. Психоэкономически дело не в обедне­нии was. в обогащении — даже и крайнюю влюбленность можно описать, как состояние, в котором Я якобы интрое-цировало в себя объект. Может быть, другое развитие скорее раскроет нам суть явления. В случае идентифика­ции объект утрачивается или от него отказываются, затем он снова воссоздается в Я, причем Я частично изменяется по образцу утраченного объекта. В другом'же случае объект сохранен и имеет место «сверхзахваченность» со стороны Я и за счет Я. Но и это вызывает сомнение. Разве установлено, что идентификация имеет предпосылкой от­каз от психической захваченности объектом, разве не может идентификация существовать при сохранении объ­екта? И прежде чем пуститься в обсуждение этого щекотли­вого-вопроса, у нас уже может появиться догадка, что сущ­ность этого положения вещей содержится в другой альтер­нативе, а-именно: не становится ли объект на место Я или Я-идеала?

От влюбленности явно недалеко до гипноза. Соответ-^ ствие обоих очевидно. То же смиренное подчинение, уступ­чивость, отсутствие критики как по отношению к гипно­тизеру, так и по отношению к любимому объекту. Та же поглощенность собственной инициативы; нет сомнений, что гипнотизер занял место Я-идеала. В гипнозе все отно­шения еще отчетливее и интенсивнее, так что целесооб­разнее пояснять влюбленность гипнозом, а не наоборот. Гипнотизер является единственным объектом; помимо него никто другой не принимается во внимание. Тот факт, что Я, как во сне, переживает то, что гипнотизер требует и утверждает, напоминает нам о том, что, говоря офунк-^ пиях Я-идеала, мы упустили проверку реальности18. Неудивительно, что Я считает восприятие реальным, если психическая инстанция, заведующая проверкой реально­сти, высказывается в пользу этой реальности. Полное отсутствие стремлений с незаторможеннымй сексуальны­ми целями еще более усиливает исключительную чистоту явлений. Гипнотическая связь есть неограниченная влюб­ленная самоотдача, исключающая сексуальное удовле­творение, в то время как при влюбленности таковое оттес­нено лишь временно и остается на заднем плане как позд­нейшая целевая возможность.

Однако, с другой стороны, мы можем сказать, что гипнотическая связь — если позволено так выразиться — представляет собой образование массы из двух лиц. Гипноз является плохим объектом для сравнения с образованием масс, так как он, скорее всего, с ним идентичен. Из слож­ной структуры массы он изолирует один элемент,— а имен­но поведение массового индивида по отношению к вождю. Этим ограничением числа гипноз отличается от образова­ния масс, а отсутствием прямых сексуальных стремле­ний—от влюбленности. Он,- таким образом, .занимает между ними среднее положение. - • •

Интересно отметить, что именно заторможенные в целе­вом отношении сексуальные стремления устанавливают между людьми столь прочную связь. Но это легко объясни­мо тем фактом,, что они неспособны к полному удовлетво­рению, в то время как незаторможенные сексуальные стремления чрезвычайно ослабевают в каждом случае достижения сексуальной цели. Чувственная любовь при­говорена к угасанию, если она удовлетворяется; чтобы продолжаться, она с самого начала должна быть смешана с чисто нежными, т.е. заторможенными в целевом отно­шении, компонентами, или же должна такую трансформа­цию претерпеть. _

Гипноз прекрасно бы разрешил загадку либидинозной конституции массы, если бы сам он не содержал каких-то! черт, не поддающихся существующему рациональному! объяснению, как якобы состояния влюбленности с исклю-i чением прямых сексуальных целен. Многое еще в нем следует признать непонятным, мистическим. Он содержит • примесь парализованности, вытекающей из отношения могущественного к бессильному, беспомощному, что при­мерно приближается к гипнозу испугом у животных. Спо­соб, которым гипноз достигается, и сопряженность гипно­за со сном неясны, а загадочный отбор лиц, для гипноза годных, в то время как другие ему совершенно не подда­ются, указывает на присутствие в нем еще одного неиз­вестного момента, который-то, может быть, и создает в гипнозе возможность чистоты либидинозных установок, Следует также отметить, что даже при полной суггестивной податливости моральная совесть загипнотизированного может проявлять сопротивление. Но это может происхо­дить оттого, что при гипнозе в том виде, как он обычно производится, могло сохраниться знание того, что все это только игра, ложное воспроизведение иной, жизненно гораздо более важной ситуации.

Благодаря проведенному нами разбору мы, однако, вполне подготовлены к начертанию формулы либиди­нозной конституции массы. По крайней мере, такой массы, какую мы до сих пор рассматривали, т. е, имеющей вождя и не приобретшей секундарно, путем излишней «организо­ванности»,. качеств индивида. Такая первичная масса есть какое-то число индивидов, сделавших своим Я-идеа-дом один а тот же объект в вследствие этого в своем Я между собой идентифицировавшихся. Это отношение мо­жет быть изображено графически следующим образом.

Я — идеал «

IX

- Стадный инстинкт

•\, ". ' ', , .f- '

Наша радость по поводу иллюзорного разрешения, с помощью этой формулы, загадки массы будет краткой. Очень скоро нас станет тревожить мысль, что, по существу-то, мы приняли ссылку на загадку гипноза, в которой еще так много неразрешенного. И вот новое возражение приоткрывает намдальнейший путь.

Мы вправе сказать себе, что обширные аффективные связи, замеченные нами в массе, вполне достаточны, что­бы объяснить, одно из ее свойств, а именно отсутствие у индивида самостоятельности и, инициативы, однород­ность его реакций с реакцией всех других, снижение его, так сказать, до уровня массового индивида. Но при-рассмотрении массы как целого она показывает нам больше; черты ослабления интеллектуальной деятельно­сти, безудержность аффектов, неспособность к умеренно­сти и отсрочке, склонность к переходу всех пределов в выражении чувств и к полному отводу эмоциональной энергии через действия—-это и многое другое, что так ярко излагает Ле Бон, дает несомненную картину регресса психической деятельности к более ранней ступени, кото­рую мы привыкли находить у дикарей или у детей. Такой регресс характерен особенно для сущности обыкновенных масс, в то время как у масс высокоорганизованных, искус­ственных, такая регрессия может быть значительно за­держана. ,

Итак, у нас создается впечатление состояния,, где отдельное эмоциональное побуждение и личный интеллек­туальный акт индивида слишком слабы, чтобы проявиться отдельно» и должны непременно дожидаться заверки подобным повторением со стороны других. Вспомним, сколько этих феноменов зависимости входит в нормаль­ную конституцию человеческого общества, как мало в нем оригинальности и личного мужества и насколько каждый отдельный индивид находится во власти установок мас­совой души, проявляющихся в расовых особенностях, сословных предрассудках, общественном мнении и т. п. Загадка суггестивного влияния разрастается, если при­знать, что это влияние исходит не только от вождя, но также и от каждого индивида на каждого другого инди­вида, и мы упрекаем себя, что односторонне выделили отношение к вождю, незаслуженно отодвинув на задний

45»

план другой фактор взаимного внушения.

Научаясь таким образом скромности, мы прислуши­ваемся к другому голосу, обещающему нам объяснение на более простых основах. Я привожу это объяснение из умной книги В. Троттера о стадном инстинкте и сожалею лишь о том, что она не вполне избежала антипатии, явив­шейся результатом последней великой войны.

Троттер ведет наблюдаемые у массы психические феномены от стадного инстинкта, который прирожден человеку так же, как и другим видам животных. Биоло­гически эта стадность есть аналогия и как бы продолжение многоклеточиости, а в духе теории либидо дальнейшее выражение склонности всех однородных живых существ к соединению во все более крупные единства. 'Отдельный индивид чувствует себя незавершенным, если он один. Уже страх маленького ребенка есть проявление стад­ного инстинкта. Противоречие стаду равносильно отделе­нию от него, и поэтому противоречия боязливо избегают. Но стадо отвергает все новое, непривычное. Стадный инстинкт — по Троттеру — нечто первичное, далее нераз­ложимое.

Троттер указывает ряд первичных позывов (или ин­стинктов), которые он считает примарными: инстинкт самоутверждения, питания, половой и стадный инстинкт. Последний часто находится в оппозиции к другим ин­стинктам. Сознание виновности и чувство долга — харак­терные качества стадного животного. Из стадного инстин­кта исходят, по мнению Троттера, также и вытесняющие силы, открытые психоанализом в Я, и то сопротивление, на которое при психоаналитическом лечении наталкива­ется врач. Значение речи имело своей основой возмож­ность применить ее в стаде в целях взаимопонимания, на ней в большой степени зиждется идентификация от­дельных индивидов друг с другом. ' ,

В то время как Ле Бон описал главным образом ха­рактерные текучие массообразования, а Мак Дугалл стабильные общественные образования, Троттер концент­рировал свой интерес на самых распространенных объеди­нениях, в которых живет человек, и далих психологи­ческое обоснование. Троттеру не приходится искать про­исхождения стадного инстинкта, так как он определяет его как первичный и ве поддающийся дальнейшему раз­ложению. Его замечание, что Борис Сидис выводит стад­ный инстинкт на внушаемости, к счастью для него, излиш­не. Это объяснение по известному неудовлетворительному

шаблону; перестановка этого тезиса, т. е. что внущае-мость — порождение стадного инстинкта, кажется мне гораздо более убедительной.

Однако Троттеру с еще большим правом, чем другим, можно возразить, что он мало считается с ролью вождя в массе; мы склонны к противоположному суждению, а именно, что сущность массы без учета роли вождя недоступна пониманию. Для вождя стадный инстинкт вообще не оставляет никакого места, вождь только случай­но привходит в массу, а с этим связано то, что от эт0го инстинкта нет пути к потребности в боге; стаду недостает пастуха. Но теорию Троттера можно подорвать и психоло­гически, т. е. можно, по меньшей мере, доказать вероятие, что стадный инстинкт не неразложим, не примарен в том смысле, как примарен инстинкт самосохранения и половой инстинкт.

Нелегко, конечно, проследить онтогенез стадного инстинкта. Страх оставленного наедине маленького ребен­ка, толкуемый Троттером уже как проявление этого инстинкта, допускает скорее иное толкование. Страх обра­щен к матери, позже к другим доверенным людям, и есть выражение неосуществившегося желания, с которым ребенку ничего другого сделать не остается, кроме как обратить'его в страх. Страх одинокого маленького ребенка при виде любого другого человека «из стада» не утихает, а наоборот, с привхождением такого «чужого» как раз и возникает. У ребенка долгое время и незаметно никакого стадного инстинкта или массового чувства. Таковое обра­зуется вначале в детской, где много детей, из отношения детей к родителям, и притом как реакция на первоначаль­ную зависть, с которой старший ребенок встречает млад­шего, Старшему ребенку хочется, конечно, младшего рев­ниво вытеснить, отдалить его от родителей и лишить всех прав; но, считаясь с фактом, что и этот ребенок — как и все последующие, в такой же степени любим родителями, и вследствие невозможности удержать свою враждебную установку без вреда самому себе, ребенок вынуждея ото­ждествлять себя с другими детьми, и в толпе детей обра­зуется массовое чувство или чувство общности, получаю­щее затем дальнейшее развитие в школе. Первое требо­вание этой образующейся реакции есть * требование справедливости, равного со всеми обращения. Известно, как явно и неподкупно это требование проявляется в шко­ле. Если уж самому не бывать любимчиком, то пусть, по крайней мере, и ня^единому таковым ве быть! Можно бы

счесть такое превращение и замену ревности в детской и1 классной массовым чувством .:-.- неправдоподобным, если| бы позднее этот же процесс не наблюдался снова при иных i обстоятельствах. Вспомним только толпы восторженно! влюбленных женщин и девушек, теснящихся после его! выступления вокруг певца или пианиста. Каждая из них не прочь бы, конечно, приревновать каждую другую, ввиду жеих многочисленности и связанной с этим невозмож­ностью овладеть предметом своей влюбленности, они от, этого отказываются, и вместо того, чтобы вцепиться друг другу в волосы, они действуют, как единая масса, покло­няются герою сообща и были бы рады поделиться его локоном. Исконные соперницы, они смогли отождествить себя друг с "другом из одинаковой любви к одному и тому же объекту. Если ситуация инстинкта способна, как это обычно бывает, найти различные виды исхода, то не будет удивительным, если осуществится тот вид исхода, что свя-1 зан с известной возможностью удовлетворения, в то время как другой, даже и более очевидный, не состоится, так как реальные условия достижения этой цели не допускают.

Что позднее проявляется в обществе, как корпоратив- | яый дух и т. д., никак тем самым не отрицает происхож­дения его из первоначальной зависти. Никто не должен посягать на'выдвижение, каждый должен быть равен дру­гому и равно обладать имуществом. Социальная справед­ливость означает, что самому себе во многом отказываешь, чтобы и другим надо было себе в этом отказывать или, что то'же самое, они бы не могли предъявлять на это прав. Это требование равенства есть корень социальной совести и чувства долга. Неожиданным образом требование это обнаруживается у сифилитиков в их боязни инфекции, которую нам удалось понять с помощью психоанализа. Боязнь этих несчастных соответствует их бурному сопро­тивлению бессознательному желанию распространить свое заражение на других, так как почему же им одним надле­жало заразиться и лишиться столь многого, а другим— нет? То же лежит и в основе прекрасной притчи о суде Соломоновом. Если у одной женщины умер ребенок, то пусть и у другой не будет живого ребёнка. По этому жела­нию познают потерпевшую. -

Социальное чувство, таким образом, основано на изме­нении первоначально враждебных чувств в связь положи­тельного направления, носящую характер идентификации. Поскольку нам было возможно проследить этот процесс, изменение это осуществляется, по-видимому, под влиянием

общей для всех нежной связи с лицом, стоящим вне массы. Наш анализ идентификации и нам самим не представля­ется исчерпывающим, но для нашего ластоящего наме-, рения нам достаточно вернуться к одной черте, а именно —т к настойчивому требованию уравнения. При обсуждении обеих искусственных масс — церкви и войска —мы уже слышали об их предпосылке, чтобы все были одинаково любимы одним лицом — вождем. Но не забудем одного:

требование равенства массы относится только к участни­кам массы, но не к вождю. Всем участникам массы нужно быть равными между собой, но все они хотят власти над собою Одного. Множество равных, которые могут друг с другом идентифицироваться, и один-единственный^ их всех превосходящий,-— вот ситуация, осуществленная в жизнеспособной массе. Итак, высказывание Троттера, что человек есть животное стадное, мы осмеливаемся испра­вить в том смысле, что он, скорее, животное орды, особь предводительствуемой главарем орды.

! ' ^ ':" 'У , 1" ' ' х '• • 1; ' ' ^ , ^

Масса n первобытна» орда

В 1912 г. я принял предположение Ч. Дарвина, что первобытной формой человеческого общества была орда» в которой неограниченно господствовал сильный самец. Я попытался показать, что судьбы этой орды оставили в истории человеческой эволюции неизгладимые следы и, в особенности, что развитие тотемизма, заключающего в себе зачатки религии, нравственности и социального расчленения, связано с насильственным умерщвлением возглавителя и превращением отцовской орды в братскую общину. Конечно, это только гипотеза, как и столь многие другие, с помощью которых исследователи доисториче­ского периода пытаются осветить тьму первобытных вре­мен,— «just so story», как остроумно назвал ее один отнюдь не недружелюбный английский критик,*—во я думаю, что такой гипотезе делает честь, если? она'оказы­вается пригодной вносить связанность и понимание во всё. новые области.

Человеческие массы опять-таки показывают нам зна­комую картину одного всесильного среди толпы равных сотоварищей, картину, которая имеется и в нашем пред­ставлении о первобытной орде. Психология этой массы, как мы ее знаем из часто приводившихся описаний, а именно: исчезновение сознательной обособленной лич-

нести, ориентация мыслей и чувств в одинаковых с дру­гими направлениях, преобладание аффективности и бес­сознательной душевной сферы, склонность к немедлен­ному выполнению внезапных намерений — все это соот­ветствует состоянию регресса к примитивной душевной деятельности, какая напрашивается для характеристики именно первобытной орды20.

Масса кажется нам вновь'ожившей первобытной ор­дой. Так же как в каждом отдельном индивиде первобыт­ный человек фактически сохранился, так и из любой чело-веческой толпы может снова возникнуть первобытная орда;









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.