Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







Глава 21. Метафоры и стереотипы перестройки.





Метафоры оппозиции.

В гл. 6 мы говорили о роли метафор как художественно выраженных стереотипов в манипуляции сознанием. Хорошая метафора очаровывает и загоняет мышление в узкий коридор, выход из которого (умозаключение) предусмотрен манипулятором.

Разумеется, разделить в акте внушения или убеждения воздействие на рациональное мышление, на ассоциативное мышление, на чувства или воображение можно лишь абстрактно. В действительности воздействия на все эти мишени слиты в одной «операции». Однако удельный вес и роль разных «родов оружия» сильно меняются в зависимости от конкретных условий операции, прежде всего, от типа культуры аудитории. Чем больше давление мозаичной культуры, тем меньшую роль играет логика («полиция нравов интеллигенции»), тем более восприимчиво сознание к манипуляции. Так что нынешнее разрушение университетской культуры в массе населения, наблюдаемое сейчас в России — абсолютно необходимое условие для прочного господства «демократии». Советская школа (даже букварь для первоклассника) была построена по принципам университетской культуры — в отличие от культуры «мозаичной», которая внедряется сегодня. По мере разрушения школы место рационального мышления занимает мышление ассоциативное. В целом, задача переключить массовое сознание на ассоциативное мышление была выполнена в годы перестройки успешно.

Рассмотрим некоторые большие метафоры, задающие объяснение того, что происходит в России. Это метафоры, созданные в лоне оппозиции и введенные ею в общественное сознание через левую и патриотическую прессу. Но им не противоречат идеологи режима — потому, что эти метафоры расщепляют сознание граждан и тем самым укрепляют этот режим.



Метафора криминальной революции. Созданное худо­жест­венным воображением С. Говорухина понятие, — криминальная рево­лю­ция — быстро вошло в речевой обиход и мышление как простых смертных, так и де­путатов самого высокого ранга. Иногда даже прибавляется эпитет Великая. Сам Говорухин утверждает, что эта революция свершилась, и криминальное госу­дарство уже создано.

Такое объяснение происходящего привлекает своей простотой и наглядностью, потому-то за него ухватились даже солидные кри­ти­ки нынешнего строя — из принципа экономии мышления. Если же вдуматься, вся концепция Говорухина, несмотря на ее привле­ка­тель­ность, неверна в принципе, а с точки зрения политической це­ле­со­образности вредна. Она неверно форму­ли­ру­ет и суть, и динамику происходящего. Она оставляет лазейку трусу в душе простого че­ловека, позволяет сделать главный вывод: если та революция, о которой нам гово­рят, уже свершилась, а новый тип государства уже соз­дан, значит, хаос закончился. Из него возник новый порядок, и задача «маленького человека» — к нему приспособиться. Иными сло­вами, уже нет никакой возможности противодействовать уста­нов­лению этого плохого порядка, а можно вести речь лишь о его свержении, что несравненно труднее, чем противостоять еще неок­реп­шему по­рядку на исходе хаоса.

Далее перед человеком возникает вопрос: какова сущность это­го нового порядка и может ли он к нему приспособиться, на­чать новую жизнь? Ведь от ответа на это зависит, надо ли от­кли­каться на призывы к борьбе против нового порядка — или на­ла­живать какой-то способ мирного сосуществования с ним, искать при­емлемые компромиссы.

Если принять, что новый, криминальный порядок уста­но­влен, значит, его принципиальные черты можно узреть уже сегодня. Они мо­гут усиливаться или ослабевать по мере развития, но тип жизни меняться не будет. В какую сторону будет порядок эволю­цио­ни­ро­вать? Известно из истории и здравого смысла — в сторону смяг­че­ния криминальных страстей. Самый жестокий период — пер­во­на­чаль­ное накопление, а потом бывшие бандиты отращивают брю­шко и меч­та­ют о благополучной жизни солидного буржуа. Любят чистоту и по­­кой, жертвуют на церкви и театры, отсылают детей в уни­вер­си­те­ты. Значит, сегодня — самое трудное для простого чело­ве­ка время в нашем криминальном государстве.

Но если так, то, думаю, большинство наших сограждан ска­жет: жить в криминальном государстве можно! Не так страшен черт, как его малюют. Перестрелки идут в замкнутом мирке самих преступных элементов, нормальный человек попадает под огонь по ошибке или по собственной оплошности. Но даже и с этими пере­стрел­ками уровень насилия у нас куда ниже, чем в Чикаго — что же не жить? С другой стороны, нынешний преступный мир худо-бедно, но перераспределяет доходы, каждый рэкетир подкармливает 10-15 родственников. А иначе как было бы прожить? Значит, уголовный мир врагом нации не стал, ужиться с ним можно. Чистая ры­ночная экономика, которая есть, согласно формуле Гоббса, «вой­на всех против всех», для общинного сознания русского че­ловека представляется гораздо более страшной перспективой. А что касается расхищения национальных ресурсов, о которых горюет Говорухин, то предполагаемое при рыночной экономике вторжение иностранных корпораций сделает это расхищение несравненно более полным — подгребут почище наших мафий. Так пусть уж луч­ше наши собственные уголовники попользуются — глядишь, и нам что-то перепадет.

Это — логичные выводы из метафоры Говорухина. Но выводы совершенно неверные, ибо неверны сами исходные положения. Никакой криминальной революции еще не произошло. Пока что из политических соображений позволили преступным струк­турам разграбить страну — для ее ослабления или даже унич­тожения. Но эти структуры представляют сравнительно замкнутый и не агрессивный мир, и с ними действительно можно ужиться. Они во все поры общества не проникают и на это не претендуют. Это пока еще советский уголовный мир.

Действительная криминальная революция и установление кри­ми­нального социального порядка произойдут в России только вме­сте со сломом всех структур советского общества и действи­тель­ной победой рынка. С установлением именно чистой рыночной эко­но­мики и именно в России. Почему же именно в России, а не в США или Англии? Потому, что там человек является индивидуумом. И он может вести только индивидуальную криминальную борьбу против всех — или при­мы­кать к классу и вести борьбу в рамках культурных норм какой-то идео­ло­гии.

Соединяться в солидарные образования, способные уста­но­вить, хотя бы локально, криминальный социальный порядок, могут лишь люди, сохранившие общинные представления о человеке. Та­ки­ми были в США эмигранты из Италии и Сицилии, китайцы и вьет­нам­цы, жители негритянских гетто. У них и обра­зуются очаги кри­ми­нальных «теневых» государств, но американское общество их разъ­е­да­ет, индивидуализирует. Так, итальянская мафия уже «американизировалась», превратилась в систему капиталис­ти­ческих предприятий.

Что произойдет в России, когда, наконец, будут сломаны основы уравнительного уклада? В безысходную нужду — не нынешнюю, а действительную, когда люди умирают от холода при исправном отоплении, так как нет денег за него заплатить — ска­тится больше половины народа. И намного больше половины! За­падное общество вышло из полосы социальных столкновений, когда за счет ограбления Юга его смогли сделать «Обществом двух тре­тей» — бедняки остались в меньшинстве. Но сегодня, по мнению со­циологов, Запад становится «Обществом двух половин» — без­ра­ботица и наркомания сталкивают на дно зна­чи­тельную часть сред­него класса. Отсюда и надо выводить прогнозы для России, кото­рую будут грабить как никого в мире.

Но бедняки в постсоветской России будут совершенно иным со­циальным типом, чем на Западе. Там бедняк одинок и граждан­ско­­му обществу не страшен — он против него беззащитен. В буржуазном городе бедняк вынужден даже умирать от го­ло­да, но не может вырвать себе кусок хлеба — против него объеди­ня­ются и полиция, и культурные нормы, вошедшее в плоть и кровь представление о священной частной собственности. Бедняки об­щин­ного типа сплачиваются и выделяются из враждебного общества в довольно изолированный мир, часто даже обособляясь в разного ро­да гетто. И самый верный способ отвлечь их от солидарной борьбы за изменение общества состоит в кри­ми­нализации всей этой «нижней» половины. Эта криминализация осу­ществляется гражданским обществом при участии госу­дар­ства. Самые мощ­ные средства для этого — школа, телевидение, масс-культура и без­работица.

Поэтому криминальной революцией можно считать лишь установление такого социального порядка, при котором практи­че­ски каждая трудящаяся семья оказывается в неизбежном прямом контакте с преступным миром. Когда у нее просто нет выбора. А Великой криминальной революцией надо считать создание такого строя, когда одновременно с низами криминализован и верх — го­су­дарственные органы и учреждения и круп­ный капитал.

Сегодня режим Ель­цина начал ударную подготовку к этой революции: телевидение уже работает вовсю, школа реформи­ру­ется в нужном направлении (раз­де­ляется на «двойную» школу — для среднего класса и будущих от­верженных), нарастает вал без­работицы и ее спутницы — наркомании. Политические организации со­циалистического толка, которые могли бы ввести отчаяние обез­до­ленных в русло осмысленной освобо­ди­тельной борьбы, подавлены и толкут в ступе воду увядших докт­рин. Они сдают молодежь криминальному миру.

Тот строй, который при этом должен возникнуть, отличается от нынешней ситуации как небо и земля. Огромная масса людей к нему просто не сможет приспособиться — и эти люди более или ме­нее быстро погибнут. В этом — главный обман метафоры Гово­ру­хи­на. Она безосновательно обнадеживает людей. Черт будет несрав­нен­но страшнее чем то, что мы видим сегодня и что нам малюют.

Что означает глубокая криминализация жизни, можно видеть на примере Бразилии, которую нам уже предлагают как недося­гае­мый идеал. У нас, впрочем, ситуация будет несравненно хуже, т. к. ядро массы бразильских бедняков происходит в основном из парий ко­лониального общества, включая бывших рабов, которые за много поколений привыкли видеть свое положение как естест­вен­ное. А в России нищими станут дети благополучных еще вчера ра­бо­чих и ин­женеров. Опускаться на дно болезненнее, чем бороться за всплы­тие.

За последние 20 лет с Бразилией сделали то, что се­го­дня с Россией. Сначала обезземелили крестьян и создали на их землях плантации крупных иностранных компаний. Спасаясь от го­лода, массы хлынули в города и построили там фавелы — мно­го­мил­лионные скопления жилищ из жести и картона. О тех, кто живет в фавелах, и говорить нечего — это криминальные государства в государстве. Туда не сует нос полиция, там свои законы, свой суд и скорая расправа. Вступать или не вступать в банду сыну-подростку, идти или не идти на панель подросшей дочке — решают не в семье. Приложите это к своему сыну или дочке! Вам все ка­жется, что эти ужасы — где-то за морями, нас лично они никогда не достанут. А они уже ломятся в нашу дверь. Но еще не вло­ми­лись, еще многое зависит от нас.

И беда в том, что каждый думает: уж в фавелу-то я не по­па­ду! В худшем случае, буду болтаться в нижней части среднего слоя. А там что? Та же беззащитность. Фавелы-то подходят к са­мо­му дому, даже если вполне приличный дом у тебя есть. В Бра­зи­лии был я по приглашению лучшего их университета, он изолирован от ужасного мира бедноты. Жить меня пригласил в свой дом, ради экономии факультетского бюджета, один профессор. Поселок элиты, хотя и не высшей (как-то позвал меня в гости другой про­фес­сор, живший неподалеку — так его поселок окружен трехметровой сте­ной, по всему периметру которой ходят автоматчики). Дом, где я жил — за хорошей оградой, во дворе огромный ратвейлер, снаружи циркулирует по поселку джип с охраной. И все равно, очаро­ва­тель­ные дети профессора не могут одни выйти за ворота. Чтобы во­зить дочек в балетную студию, приходится нескольким семьям скидываться на охранника. Они живут в хрупком, искусственно и за большие деньги защищенном мирке. И мечтают пере­браться в США, стиль жизни которых им претит до глубины души — ради де­тей. Ведь мальчика не убережешь, в школе старше­клас­сни­ки, под­ра­батывающие сбытом кокаина, насильно заставят его стать нар­ко­маном. Вот это и есть криминальный социальный порядок — ко­гда ты не можешь избежать насильственного втягивания в него.

И человек, всей душой желающий избежать этого, втягивается в этот порядок в двух ипостасях — и жертвы, и прес­туп­ника. Кри­минальный порядок повязывает «благополучных» людей круговой по­рукой соучастия в убийстве. Стыдливо пряча глаза от себя са­мо­го, отцы семейств отчисляют деньги на содержание «эс­ка­дронов смерти», которые и поддерживают хрупкое равновесие ме­жду фа­ве­лами и коттеджами, регулярно расстреливая проникших на чужую тер­риторию мальчишек-бедняков. Порой эти расстрелы пре­вра­щаются в массовые убийства десятков спящих подростков (со­всем недавно — на ступенях центральной церкви в Рио де Жа­ней­ро). В большин­ст­ве своем эти «социальные чистильщики» — слу­жа­щие полиции, хотя и делают эту свою работу в свободное время. Преступность сверху и снизу смыкается.

Есть ли какие-нибудь основания считать, что этого не про­изойдет в России, если в ней окончательно победит линия Гайда­ра-Чубайса? Не только такие надежды неосновательны, самый хлад­нокровный анализ шагов режима показывает, что это совершенно не­избежно. Уже создаются крупные контингенты озлобленных под­рост­ков-волчат, лишенных воспитания, образования и детского счастья. И одновременно формируются отряды охотников на этих вол­чат и общественное мнение, готовое эту охоту поддержать. Разру­шается традиционное право России, тесно связанное с по­нятиями правды и справедливости. Само государство воспитывает ре­крутов для будущих «эскадронов» (это — особая тема). Таким образом, преж­ние виды солидарности режим готовится заменить мно­жеством обручей преступной круговой поруки. Она разрушит со­ветское об­щество, предотвратив и создание общества граж­дан­ско­го. Это и бу­дет криминальной революцией.

Она еще не свершилась, ей можно противостоять. Это, мо­жно сказать, шкурное дело каждого. То, что грядет, не будет про­дол­же­нием нынешнего со­стояния. Это будет ад, выходить из которого придется по колено в крови, так что Сталина мы будем вспоминать как доброго дедушку. Не верьте тем, кто успокаивает, что все, мол, уже свер­ши­лось и трепыхаться поздно. Это — неправда.

Метафора реставрации. Уже очевидно, что оппозиция может ставить вопрос лишь об изменении общественного строя — простой «сменой курса» теперь не обойдешься. Строй оформился еще не полностью, но уже настолько, что правящий слой не может менять курс, его уже влечет равнодействующая интересов. Как уже было отмечено выше, всякий проект изменения общественного строя требует ясно представить, что мы имеем сегодня. Ясно, что строй, временно созданный в России, есть патология, долго существовать он не может, поскольку ведет общество и страну к гибели. Но что это за строй? В результате какого процесса он возник? И ответ на этот вопрос ищется не через кропотливое «анатомическое» описание, а через метафору.

В. В. Кожинов, один из немногих, на мой взгляд, обществоведов, обладающих научным типом мышления, развивает идею, что в России произошла реставрация. В разных вариантах эту мысль повторяют и многие деятели левой оппозиции: по их мнению, в России идет «реставрация капитализма». Представить происходящее как реставрацию очень соблазнительно. Во-первых, это просто, выражено в знакомых словах, есть красивые аналогии.

В концепции В. В. Кожинова эта мысль даже оптимистична. Ведь колесо истории совсем повернуть вспять нельзя. Исторический опыт показывает, что следующий за большой революцией откат (реставрация) никогда не бывает полным. Восстанавливаются лишь некоторые черты старого порядка, но в целом отменить установившиеся после революции социальные отношения невозможно. Как довод приводится хорошо изученная история волн революций и реставраций, порожденных Великой французской революцией.

Думаю, что эта соблазнительная метафора в целом ошибочна. Она неявно исходит из допущения, что всякое изменение возникшего после революции общественного строя выражает борьбу тех же противоположностей, что столкнулись в ходе революции. Значит, победа силы, отрицающей революцию, есть реставрация. Шаг назад, а не вперед или в сторону. Так было во Франции, но из этого вовсе не следует, что нечто похожее происходит в России.

Начнем с того, что после революции, в лоне нового общественного порядка, может быстро развиться враждебная ему сила, которая в момент революции была неразвита, скрыта или даже была временным союзником революции. Причем это сила, которая не только не несет в себе импульса к реставрации дореволюционного строя, но может даже быть более непримиримым его противником, чем сама революция. Образно говоря, Чубайс — более непримиримый враг Российской империи, чем Ленин.

Иными словами, отрицание революции может быть не контрреволюцией и не реставрацией, а новой революцией. Давайте только не придавать слову «революция» восторженного смысла. Это просто радикальное, через слом, изменение общественного строя.

Если утверждается, что происходящее в России есть реставрация, то надо сначала показать, что это — не новая революция. Надо выявить движущие силы изменений, их генетическую связь с обществом царской России, социальный, культурный и национальный тип новых собственников и властителей. Думаю, самый грубый структурный анализ покажет, что ничего похожего на главные признаки общества и государства России до революции 1905-1917 гг. сегодня нет. Возникает нечто совершенно иное, хотя зародыши нынешнего строя, враждебные старой России, были уже и в революции начала века. Конечно, в молодом чекисте Багрицком непросто было прозреть Бориса Абрамовича Березовского. Непросто, но можно.

Если уж говорить об истории России в нашем веке как череде волн революции и реставрации (каждый раз на новом уровне), то надо выявить все эти волны. Нельзя употреблять понятие реставрации, не связав точки — «отрицание отрицания». Ведь если до сегодняшней реставрации уже прошла одна, то значит, сегодняшняя как раз восстанавливает не старую Россию, а то, что было перед предыдущей реставрацией. То есть, это — новый виток именно революции, разрушившей старую Россию, а теперь и советский строй.

Является почти общепризнанным, и тому есть веские основания, что большой реставрацией Российской империи был сталинизм, недаром названный «термидором». Это была реставрация, которая потребовала много крови и пота, но с опорой именно на все подспудные силы России — потому-то она была принята народом с энтузиазмом, вплоть до культа.

Если так, то реставрация сегодня означает восстановление того, что подавил сталинизм, восстановление именно того течения революции, которое было непримиримым врагом старой России. Значит, никакого оптимизма трактовка происходящего как реставрации вызывать не может, ибо советский строй для этих реставраторов — такой же враг, как старая Россия, и они его будут доламывать.

Мы упомянули только одну волну реставрации — сталинизм. А процесс намного сложнее, реставрация одной структуры часто была связана с революцией в другой. Так, уже Октябрьская революция во многом была реставрацией России в ответ на разрушивший ее Февраль. Лозунг «Вся власть Советам!» есть идея самодержавия, пусть и воплощенного не в царе. Это — отрицание либерального государства Февраля с его будущим парламентом и разделением властей. А гражданская война стала реставрацией России как единого государства — отрицанием буржуазного сепаратизма, рождающего государства-нации.

Конечно, представление Октября как реставрации после Февраля — натяжка, хотя зерно смысла в ней есть. Но уж во всяком случае пора отказаться от видения 1917 г. как двух этапов перманентной революции — буржуазно-демократической в Феврале, переросшей к Октябрю в пролетарскую социалистическую. На деле сразу в Феврале возникли два принципиально разных, несовместимых типа государства. Один построенный по либеральному образцу Запада, другой — идущий из крестьянского нутра России. Временное правительство и Советы. Они и соревновались друг с другом, сначала мирно, а потом на поле боя.

Таким образом, перестройку и реформы 90-х годов даже формально никак нельзя принимать за реставрацию главных черт России как цивилизации (хотя и при наличии бутафорских украшений вроде казаков с жестяными георгиевскими крестами и пышных похорон останков). Наоборот, именно развитие советского строя до 60-х годов было постепенной и трудной реставрацией России, но параллельно уже шел процесс отрицания этой реставрации, который и победил в 80-е годы. Окончательно или на время — пока неизвестно.

Если же подойти к делу не формально, а по сути, то тем более о реставрации говорить нельзя. Силы, которые сегодня захватили власть и собственность, не находятся ни в каком родстве с теми, кого свергла революция 1917 г. Те, кто сегодня наверху, в той России занимали маргинальное положение — в теневой экономике, в преступности и в революционной интеллигенции. Они вскормлены и расцвели как паразиты именно советского строя. Возьмем духовную верхушку — что в ней есть от интеллектуальной элиты старой России? В масштабах социального явления — ничего. Откуда вылезли все эти Окуджава, Гердт, Ахеджакова и т. п. ? Из «ретирадных мест» России. Не будь советской власти, они там бы и остались.

Кто нынешние властители? Сплошь секретари обкомов КПСС и ВЛКСМ — порождение особой социальной группы и даже особой культуры, какой в старой России и быть не могло. Люди с небывалым типом мышления и искривленной этикой. Что они могут реставрировать? Никакой аналогии с Бурбонами и аристократами, которые вернулись в 1813 г. во Францию, обнаружить в нашей власти нельзя.

Об экономике и говорить нечего. «На свету» мы видим завлаба из АН СССР Березовского, да Гусинского «из сферы культуры». «В тени» — Таранцева с большим бриллиантом. Тень и свет переплетены, криминальная экономика нераздельно связана с легальной. Ничего общего по своему типу с русским капитализмом, с Морозовыми и Рябушинскими, это не имеет. Да и вообще называть это капитализмом — огромная натяжка, для митинга и то едва годится. Даже Маркса к этому пристегнуть трудно, хотя он отвлекался от культурных корней капитализма. Ведь нет у наших «капиталистов» никакого цикла воспроизводства, они ничего не вкладывают, они лишь высасывают соки из советской производственной системы.

Из того, что капитализм Запада поддерживает наших реформаторов, не только не следует, что они схожи с капиталистами, но, скорее, наоборот. Запад везде, где мог, уничтожал ростки местного капитализма, стараясь превратить его в особый тип «дополняющей» экономики. Поддерживал он Батисту, Сомосу и Мобуту — тех, кто брался превратить хозяйство своей страны в объект паразитизма. Сильная Россия, хоть царская, хоть советская, всегда была у Запада как кость в горле. С какой же стати он стал бы поддерживать «реставраторов»?

В общем, я думаю, что реальность не дает никаких надежд на то, что в России произойдет откат, реставрация каких-то черт старой России, но с сохранением основных завоеваний советского строя. Скорее, в России происходит именно революция, которую ведут новые, не изученные марксизмом общественные силы, порожденные советским строем — союз номенклатуры с преступным миром, прикрытый пленкой свихнувшейся на правах человека интеллигенции. И эта революция создает новый, еще не имеющий определения социально-экономический уклад и особое государство. То, что этот уклад не описан в учебниках, нормально. Учебники сильно устарели. Да и авторы их никогда не интересовались ни Россией, ни Азией. Какой общественный строй сегодня в Ираке? А в Иране? А в Колумбии? Ведь ни в какую «формацию» загнать их невозможно.

Одно ясно — созданный в России строй несовместим с нормальной жизнью. И в то же время всем, думаю, уже понятно, что демократическим путем сменить его будет невозможно. Значит, пока он не стабилизировался, возможна именно реставрация какого-то приемлемого образа жизни. Для этого и насилия не требуется, поскольку нового государства еще нет, оно не обрело легитимности, уверенности народа в его праве на власть. А уж если пройдет много времени, и это уродливое политическое образование укрепится, единственным исходом останется революция.

И надо нам вернуться к понятию революции, его совсем затуманили. Не начиная пока этого разговора, выскажу как теорему: современная революция совершенно не требует насилия. Более того, она только и может быть ненасильственной, она совершается с иными, нежели в начале века, технологиями.

Метафора буржуазного государства. Перед IV съездом КПРФ на Пленуме ЦК были изложены предложения программной комиссии и группы ученых-экспертов по уточнению Программы КПРФ. В частности, было сказано: «Предлагается со всей определенностью заявить, что процесс становления буржуазного государства был завершен кровавым октябрем 1993 г. ». Раз «со всей определенностью», значит, сами считают этот тезис важным.

Замечу сразу, что он входит в неразрешимое противоречие с другим тезисом КПРФ: «политический и социально-экономический курс, проводимый президентом и правительством, полностью обанкротился». Как же обанкротился, если удалось добиться главного — завершить становление принципиально нового, «своего» государства? Или Ельцин с Чубайсом строили коммунизм, да у них все вышло не так, как они хотели — они «обанкротились»? Как можно по одному и тому же вопросу делать несовместимые утверждения? Или мы не должны принимать их всерьез? Но вернемся к главному утверждению — что завершен процесс становления буржуазного государства. Поскольку подробного обоснования этого тезиса нет, его надо понимать как метафору, которая как бы объясняет то, что происходит в России, путем отсылки к «простому и понятному» образу буржуазного государства[273]. На мой взгляд, эта метафора, неверна по самой своей сути.

Очевидно, что советскому жизнеустройству и советскому государству (что не одно и то же) нанесен тяжелейший удар. Допустим даже, что советское государство уничтожено, что, впрочем, вовсе не факт — имеется много признаков того, что оно во многом еще дееспособно, хотя и работает неявно и вопреки политическому режиму. Однако сделаем это допущение.

Значит ли это, что вслед за уничтожением советского государства произошло и даже завершилось становление государства иного типа? Совершенно не значит. Завершено или нет такое становление — вопрос, ответить на который можно только изучив состояние всех необходимых для государственности институтов.

Реальность такова, что становление нового государства не только не завершено, но и весь этот процесс забуксовал очень далеко от финиша. Более того, многие из рыхлых структур новой государственности начали распадаться (а во многих случаях уничтожаться самим режимом ради предотвращения срочных угроз).

Начнем с главного, предельного признака государства — системы легитимного насилия. Теоретики государственности недаром ввели этот термин — «легитимное», а не просто «законное». Легитимна только та власть, которая в общественном сознании превратилась в авторитет. То есть когда использование этой властью насилия оправдано не просто законом (под дулом пистолета любой парламент наштампует каких угодно законов), а и господствующими в данном обществе представлениями о правде. Когда внутренний голос человека скажет: «Эта власть — от Бога», или что-то в этом роде.

Произошло ли это в России? Ни в коей мере, и даже напротив. Все эксперименты режима по легитимации нового типа насилия показали, что общественное сознание их отвергает. Попытки идти напролом (весь 1993 год) лишь ускоряли «развод» народа с тем государством, которое пытался построить режим Ельцина. Несоветский тип насилия легитимным не стал. Ну, переодели часть милиции в иностранные картузы — и сами милиционеры их стесняются. Средний же человек сразу добреет, увидев милиционера в форме с русским силуэтом. Кадры милиции в массе своей подчеркнуто ведут себя так, будто они сохраняют культурный тип советской милиции, а не полиции буржуазного государства.

Важен уже тот символический факт, что в обращении между одетыми в форму людьми политический режим не осмеливается устранить слово «товарищ». Когда Ельцин посещает даже Таманскую дивизию, он вынужден проглатывать обращение «товарищ президент». И это — не мелочь. Вспомните переход от царской полиции и армии к советской милиции и Красной армии. Вот там можно было говорить, что произошло становление нового государства (по этому признаку)[274].

Другое дело, что политический режим тайно способствует формированию иных институтов насилия — охранных служб, преступных групп, наемных убийц и пр. Повторяет путь латиноамериканских диктатур. Но это вовсе не признак становления государства. Это — типичный признак криминализации власти, которая не смогла достичь легитимации. Не всякое насилие есть признак государственности, а появление организованного преступного насилия как раз и говорит о том, что становление нового государства не состоялось и вряд ли состоится.

Мы даже видим редкое в истории явление: власть демонстративно пресекает попытки восстановить государство. Вспомните, как на глазах всей страны третировали перед телекамерами должностных лиц, которых сама их служба заставляла быть государственниками (министра внутренних дел Куликова, генерального прокурора Скуратова). Это — акты, противоестественные для любого государства. Таков же смысл постоянного и планомерного очернения в глазах общества депутатов Думы — вовсе не как оппозиции, а именно как важнейшего института государства (а уж тем более государства буржуазного, которое немыслимо без сильного парламента).

Второй признак государства — идеология. Для буржуазного государства это признак абсолютно необходимый, ибо в прежних, сословных государствах обходились религией. Без идеологии нет легитимации власти в буржуазном государстве, а без легитимации нельзя говорить о становлении государства вообще.

Политический режим, установившийся в 1993 г., принципиально не имеет и не может иметь идеологии, сколько бы ни корпели на дачах советники Ельцина. Претендуя быть строителем гражданского общества и рыночной экономики, он всей своей практикой и даже риторикой отвергает самые фундаментальные принципы этого типа жизнеустройства. Ясно, что режим Ельцина не имеет абсолютно ничего общего с открытым обществом и правовым государством (достаточно посмотреть на положение с информацией, например, с доступностью телевидения для основных партий). И речь не о деформациях, а именно о сути режима и всей философии его социальной базы.

На чем же такой режим может строить свою идеологию? Только на обмане. Этого не достаточно. Сегодня любой ученый, независимо от ориентации, знает, что нынешний политический режим уже не может рассчитывать на легитимацию и обладание идеологией. Обман рассеивается, и режим может держаться только на страхе (перед гражданской войной, голодом, местью обворованных людей, репрессиями преступных банд — у каждой группы свои страхи). Ничего общего со становлением государства эта ситуация не имеет[275].

Третий признак наличия государства, начиная от Урарту — обладание финансовой системой, обеспечивающей безопасность страны и ее воспроизводство во всех главных ипостасях. Это — независимо от экономической системы и социального строя. Налоги в любом виде (хотя бы и как беличьи шкурки) стекаются, как кровь по венозной системе, в казну; монарх — «сердце государства» — чеканит монету и пускает ее в обращение, как кровь через артерии. И это должен быть стабильный процесс.

Что мы видим в России? Власть обкрадывает и страну, и предприятия, и граждан. Украденные средства исчезают в каких-то черных дырах, значительная их часть оседает за рубежом. Соки высасываются из всех систем, которые необходимы для существования любого государства, вплоть до их полной гибели. Даже из Армии! То есть, этот политический режим не только не обеспечивает воспроизводства страны и населения, но и самого себя. Весь этот созданный усилиями антисоветской части номенклатуры механизм есть нечто, никак не могущее быть названо государством. Из этого «нечто» государство и не может вырасти, пусть даже со страданиями для народа. Все, что есть у нас государственного, вынуждено действовать почти в подполье, вопреки режиму.

Возможно, назвать это «нечто» государством соблазнил факт социальной стабильности в России. Рассуждают так: раз люди друг другу горло не перегрызают, а трупы на улице почти не валяются, значит, есть государство. Это объяснение не годится. Во-первых, люди по природе своей не волки. Они способны к самоорганизации и сохранению жизнеустройства и без государства. Особенно если еще не подорваны устои культуры и морали. Во-вторых, выживать помогают ушедшие в тень структуры и навыки советского государства. Ведь если бы режим Ельцина мог в полную силу действовать согласно своим идеалам, жизнь в России была бы уничтожена.

Объективно признание режима Ельцина сложившимся государством укрепляет мысль, что бороться с режимом Ельцина не следует. Этот режим якобы уже создал легитимное государство, его надо подправлять усилиями конструктивной оппозиции.

Теперь о второй части тезиса — о том, что государство, становление которого якобы произошло, есть государство буржуазное. Ошибочность этого утверждения даже намного очевиднее, чем первая ошибка. Вообще, вся классовая фразеология, которую использует левая оппозиция, настолько вульгарна и поверхностна, что просто кричать хочется. Нельзя так безответственно относиться к слову — оно выстрелит в нас из пушки пострашнее, чем История.

Метафора капитализации России. В документах КПРФ широко использовался тезис о «насильственной капитализации страны» (его даже предлагали записать в Программу КПРФ). Что это за словечко — капитализация? Что такое «капитал»? Это базовое производительное богатство — основные фонды хозяйства. При соединении капитала с трудом производятся материальные блага. Капитализм — это строй, где капитал находится в частной собственности. При социализме капитал становится общественной собственностью. Но ведь не исчезает! Ведь были у нас до Горбачева капиталовложения!

Что же такое капитализация? Это создание капитала. Буржуазия смогла создавать капиталы благодаря гениальному изобретению — акционерным обществам. Они собирали малые денежные средства и превращали их в капитал. У нас почти весь капитал создавался в виде общенародной собственности. Вплоть до 1988 г. шла быстрая капитализация страны. А сегодня через «акционирование» (сознательно ложный термин) созданный капитал растаскивают. В России идет быстрая «декапитализация» — распыление, разрушение и вывоз капитала. Зачем же в Программу вставлять новоизобретенное слово, которое искажает суть процесса и будет служить для людей блуждающим огоньком?

Вспомним азы. Что такое буржуазия? Считать, что это те, кто овладел собственностью (богатые) — заблуждение. Оно простительно детям, которые употребляют название «буржуй» как ругательное слово. Посудите сами. Имеется множество способов захватить собственность. Несметные богатства захватывали орды Тамерлана или отряды Кортеса в Мексике. Никакой буржуазии от этого не возникло. Шайки феодалов и прочих разбойников грабили купцов на дорогах, но в буржуа при этом не превращались. Евреи-ростовщики брали с рыцарей и королей громадный процент и накопили богатства, из которых потом возник финансовый капитал. Но это был капитал авантюрный, капитал париев, отверженных. Финансисты не образовали буржуазии, они прилепились к ней как приблудное дитя.









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.