Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







О ДВИЖЕНИИ, ИЛИ О ПРИНЦИПЕ И ПРИРОДЕ ДВИЖЕНИЯ И О ПРИЧИНЕ СООБЩЕНИЯ ДВИЖЕНИИ





[...] 28. Говорят, что действие и противодействие присущи телам, и такой способ выражения удобен в целях механиче­ских демонстраций; но мы не должны на этом основании пола­гать, будто в них заключена какая-то действительная сила, которая является причиной или принципом движения. Ибо эти термины нужно понимать так же, как и термин притяжение; и подобно тому, как притяжение есть только математическая гипотеза, а не физическое качество, так и в отношении дей­ствия· и противодействия можно утверждать то же самое и на том же основании. Ибо в механической философии истинность и применимость теорем о взаимном притяжении тел неизменно основывается исключительно на движении тел, предполагается ли, что движение обусловлено действием тел, взаимно притя-гивающих друг друга, или же — действием некоторого фактора, отличного от тел, побуждающего и контролирующего их. По­добным образом традиционные формулировки правил и зако­нов движения вместе с теоремами, выводимыми из них, остаются непоколебимыми при условии, что считаются очевид­ными чувственные эффекты и следствия, вытекающие из них, предполагаем ли мы действие само по себе, или же силу, вызы­вающую эти эффекты, заключенными в теле или же в немате­риальном деятеле. [...]

35. [...] Некоторые ошибочно отвергают математические принципы физики под тем предлогом, что они не определяют производящей причины вещей. Однако фактически дело фи­зики или механики устанавливать не производящие причины,


а только правила соударений и притяжений, одним словом, устанавливать законы движения; а из установленных уже положений должно выводить частные явления, а не определять производящую причину (стр. 85, 86).



61. Кривую можно рассматривать как состоящую из бес­конечного числа прямых линий, даже если в действительности она и не состоит из них, — и эта гипотеза оказывается полезной геометрам; точно также и круговое движение можно рассма­тривать как производное от бесконечного числа прямолиней­ных направлений [движения], и такое предположение будет полезным в механической философии. Однако на этом основа­нии нельзя утверждать, что невозможно, чтобы центр тяжести любого тела существовал последовательно в каждой точке окружности, причем не принимали бы в расчет каких бы то ни было прямолинейных направлений касательной или же радиуса. [...]

66. Из сказанного явствует, что для постижения истинной природы движения следует стараться: 1) различать математи­ческие гипотезы и природу вещей; 2) остерегаться абстракций; 3) рассматривать движение как нечто чувственное или хотя бы вообразимое и довольствоваться относительными мерами. Если мы поступим так, все знаменитые, теоремы механической фило­софии, благодаря которым раскрываются тайны природы и благодаря которым мировая система поддается человеческим расчетам, останутся нетронутыми, а изучение движения будет освобождено от тысячи мелочей, тонкостей и абстрактных идей. Теперь сказанного о природе движения достаточно.

67. Остается обсудить причину сообщения движений. Боль­шинство людей полагает, что сила, приложенная к подвижному телу, есть причина движения в нем. Однако нами ранее уста­новлено, что они не указывают известной причины, отличной от самого тела и самого движения. Более того, очевидно, что сила не есть вещь несомненная и определенная хотя бы потому, что великие [умы] выдвигают о ней самые различные мнения, даже противоречащие друг другу, и несмотря на это в своих резуль­татах достигают истины. Так, Ньютон говорит, что действую­щая сила состоит только в действии и является воздействием на тело, изменяющим его состояние, и эта сила после воздей­ствия не сохраняется. Торичелли утверждает, что определен­ное множество или совокупность сил, действующих при толчке, воспринимается движущимся телом и, оставаясь в нем, состав­ляет его стремление. Бореллд во многом говорит почти то же самое. Хотя кажется, что Ньютон и Торичелли не согласны друг с другом, каждый из них выдвигает последовательный взгляд, и предмет достаточно хорошо объясняется в обоих случаях. Как бы то ни было, все силы, приписываемые телам, суть математические гипотезы, так же как и силы притяжения на планетах и на Солнце. Впрочем, математические объекты по самой своей природе не имеют неизменной сущности: они зависят от понятий того, кто определяет. Вот почему одна и та же вещь может быть объяснена различными способами. [...]


69. Но я не стал бы отрицать, что дух, который движет и сохраняет эту мировую телесную массу и является истинной производящей причиной движения, есть в то же время, говоря прямо и точно, причина сообщения движений. В физической философии, однако, мы должны исследовать причины и со­став явлений, исходя из принципов механики. Поэтому фи­зически вещь объясняется не путем выявления ее истинной и невещественной причины, но демонстрацией ее связи с меха­ническими принципами, — такими, как действие и противодей­ствие всегда противоположны и равны по величине. Из таких законов, как из источника и первоосновы, выводятся правила сообщения движений, которые открыты и доказаны уже со­временниками с великой пользой для наук. [...]

71. В физике имеют место чувства и опыт, которые рас­пространяются только на очевидные факты; в механике до­пускаются абстрактные понятия математиков; в первой же фи­лософии, или метафизике, мы имеем дело с нематериальными объектами, — с причинами, истиной и существованием вещей. Физики изучают ряды или последовательности чувственных вещей, замечая, какими законами они связаны и в каком порядке, что предшествует · как причина и что следует как результат. И на этом основании мы говорим, что движущееся тело есть причина движения в другом теле или сообщает ему движение, тянет или толкает его. В этом смысле вторичные те­лесные причины нужно понимать не как действительно имею­щие место силы, или активные потенции, или же" реальные причины, в которых они заключаются. В свою очередь кроме тела, фигуры и движения даже главные аксиомы механиче­ской науки могут быть названы причинами или механически­ми принципами, если их рассматривать как причины следствий (стр. 90—92).


ФИЛОСОФИЯ ЭПОХИ ПРОСВЕЩЕНИЯ,

ФРАНЦУЗСКОЙ И АМЕРИКАНСКОЙ

БУРЖУАЗНЫХ РЕВОЛЮЦИЙ

МЕЛЬЕ

Жан Мелъе (1664—1729) — французский философ-материа­лист, атеист, революционный демократ и утопический комму­нист. Сын деревенского ткача, Мелъе по настоянию родителей стал сельским священником. Выступая в течение многих лет с проповедью религиозных идей, опасаясь репрессий, Мелъе, лишь чувствуя приближение смерти, закончил свое единствен­ное и весьма обширное произведение «Завещание». В рукопис­ных копиях оно получило широкое распространение уже вско­ре после смерти автора. «Завещание» Мелъе сыграло большую роль в становлении идеологии и философии французского Про­свещения и французской буржуазной революции конца XVIII в. Публикуемая ниже тематическая подборка выполнена В. Н. Кузнецовым по трехтомному изданию «Завещания» (М., 1954).

[1. ЗАДАЧИ ТРУДА.

КРИТИКА СОЦИАЛЬНОЙ НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ. СОЦИАЛЬНАЯ РОЛЬ РЕЛИГИИ И ЦЕРКВИ]

[...] Уже достаточно времени бедный народ жалким обра­зом обманывают всякого рода идолопоклонством и суевериями; достаточно времени богатые и сильные мира сего грабят и угнетают бедный народ; пора открыть ему глаза и показать ему всю правду. Если, как нам говорят, в прежние времена необходимо было внушать людям религиозные измышления и суеверия для того, чтобы смягчить грубый и дикий нрав чело­века и легче держать людей в узде, то в настоящее время, не­сомненно, еще более необходимо разоблачать все эти побасен­ки, так как лекарство стало со временем хуже самой болезни. Вот задача для всех умных людей, самые умные и просвещен­ные должны серьезно поразмыслить над ней и приложить все


усилия к этому важному делу, всюду освобождая народ от его заблуждений, насаждая ненависть и презрение к насилиям сильных мира сего и побуждая народ сбросить невыносимое иго тиранов. Они (умные и просвещенные люди) должны так­же убедить всех в следующих двух важных истинах: для со­вершенствования в тех отраслях, которые полезны для обще­ства и которым главным образом желательно посвящать себя, люди должны следовать только голосу разума; для установле­ния хороших законов необходимо следовать только правилам человеческого благоразумия и мудрости, т. е. честности, правде и естественной справедливости, не останавливаясь попусту на баснях обманщиков и на идолопоклоннической практике бого-поклонников; это даст всем людям в тысячу и тысячу раз больше благ, больше удовлетворения и спокойствия телесного и душевного, чем все ложные правила и вздорные обряды их суеверных религий.

Однако никто не догадывается взяться за эту просвети­тельную работу среди народа, вернее, не решается на это, а если кто решился, то его книги и писания не получают широкой гласности, их никто не видит, их умышленно устра­няют и скрывают от народа для того, чтобы они не открыли ему, как его обманывают и держат в заблуждении; зато народ кормят, напротив, писаниями множества невежд и лицемеров-обманщиков, которые под личиной благочестия поддерживают И умножают обман, суеверия и заблуждения (I, стр. 78—79). Первым злом является огромное неравенство между раз­личными состояниями и положениями людей: одни как бы рождены только для того, чтобы деспотически властвовать над другими и вечно пользоваться всеми удовольствиями жизни; другие, наоборот, словно родились только для того, чтобы быть нищими, несчастными и презренными рабами и всю свою жизнь изнывать под гнетом нужды и тяжелого труда. Такое неравенство глубоко несправедливо, потому что оно отнюдь не основано на заслугах одних и на проступках других; оно не­навистно, потому что, с одной стороны, лиШь внушает гор­дость, высокомерие, честолюбие, тщеславие, заносчивость, а с другой стороны, лишь порождает чувства ненависти, зависти, гнева, жажды мщения, сетования и ропот. Все эти страсти оказываются впоследствии источником и причиной бесчислен­ных зол и злодеяний, существующих в мире. Последних, не­сомненно, не было бы, если бы люди установили между собой правильное соотношение, необходимое лишь для установления и сохранения между ними справедливого подчинения, а не для тиранического властвования одних над другими.

Все люди равны от природы. Они все в равной степени имеют право жить и ступать по земле, в равной степени имеют право на свою естественную свободу и свою долю в земных благах, все должны заниматься полезным трудом, чтобы иметь необходимое и полезное для жизни. Но люди живут в обществе, а так как общество (или община людей) не может быть благо­устроенным и, даже будучи благоустроенным, не может сохра-


нять добрый порядок без наличия некоторой зависимости и подчинения, то для блага человеческого общества безусловно необходимо, чтобы была между людьми некоторая зависимость и некоторое подчинение одних другим. Но вместе с тем эта зависимость и это подчинение одних другим должны быть справедливы и соразмерны, т.. е. они не должны допускать чрезмерного возвышения одних и чрезмерного принижения других, гордыни одних и попирания других, предоставления слишком многого одним и лишения всего других; одним сло­вом, сосредоточения у одних всех благ и удовольствий, а у других всех тягот, забот, тревог и неприятностей жизни; такая зависимость и такое подчинение явно несправедливы и нена­вистны, противны праву, данному самой природой (II, стр. 154—156).

[...ЦСотя на первый взгляд религия и политика столь про­тивоположны и противоречат одна другой по своим принципам, на самом деле они неплохо уживаются друг с другом, как только заключат между собой союз и дружбу; можно сказать, что с этого момента они уживаются между собой, как два вора-карманника, которые защищают и поддерживают друг друга. Религия поддерживает даже самое дурное правитель­ство, а правительство в свою очередь поддерживает даже са­мую нелепую, самую глупую религию. Священники призывают свою паству под страхом проклятия и вечных мук повино­ваться начальству, князьям и государям как власти, поставлен­ной от бога. В свою очередь государи заботятся о престиже священников, наделяют их жирными бенефициями и'богатыми доходами, поддерживают их в пустых и шарлатанских функ­циях их богослужения и заставляют народ считать святым и священным все, что они делают и чему они учат, — все это при­крывается благовидным предлогом религии и служения богу. Вот вам еще один способ, при помощи которого воцарились в мире обман, заблуждения, суеверия, иллюзии, мистификации, продолжающие существовать к великому несчастью бедных народов, изнывающих под их тяжким бременем (И, 66—67).

[2. НОВЫЙ СОЦИАЛЬНЫЙ ИДЕАЛ И ПУТИ ЕГО ДОСТИЖЕНИЯ]

[...Щоймите же, дорогие народы, что заблуждения и суе­верия вашей религии и тирания ваших царей и всех тех, кто управляет вами под- сенью их власти, являются роковой и проклятой причиной всех ваших зол, тягостей, тревог и бед­ствий. Вы будете счастливее, если вы избавитесь от того и другого нестерпимого ярма — от гнета суеверия и от гнета тирании — и будете управляться только добросовестными и мудрыми управителями. А поэтому если у вас мужественное сердце и если вы желаете освободиться от ваших зол, то стряхните с себя окончательно иго тех, которые вас угнетают, стряхните с себя по дружному соглашению иго тирании и


суеверия, с общего согласия отвергните всех ваших священ-s никое, всех ваших монахов и всех ваших тиранов, с тем чтобы i поставить на их место добросовестных, умных и дальновидных j управителей, способных мирно управлять вами, способных до- · бросовестно отправлять правосудие над всеми вами, одинаково! и неусыпно блюсти общественное достояние и спокойствие,! людей, которым вы пожелаете безоговорочно и добросовестно повиноваться. 'Ваше благополучие находится в ваших руках.; Ваше освобождение будет зависеть только от вас, если вы; сумеете все столковаться друг с другом. У .вас есть все необхо- · димые средства и силы, чтобы освободиться и превратить в рабов самих своих тиранов, ибо ваши тираны, какими могуще­ственными и страшными они ни представляются, не могут.· иметь никакой власти над вами без вас самих: все их величие, все их богатство, все их силы и все их могущество — только от вас (III, стр. 358-359).

Объединись же, народ, если есть у тебя здравый ум; объ­единитесь все, если у вас есть мужество освободиться от своих общих страданий! Поощряйте все друг друга к такому благо­родному, -смелому и важному делу! Начните с тайного сооб­щения друг другу своих мыслей и желаний! Распространяйте повсюду χ наивозможной ловкостью писания вроде, например, этого, которые всем показывают пустоту, заблуждения и суеве­рия религии и которые всюду вселяют ненависть к тираниче­скому управлению князей и царей. Поддерживайте все друг друга в этом справедливом и необходимом деле, которое ка­сается общего интереса всего народа! (III, стр. 360).

[3. КРИТИКА ИДЕАЛИЗМА КАК ФИЛОСОФСКОЙ ОСНОВЫ РЕЛИГИИ. МАТЕРИАЛИЗМ МЕЛЬЕ]

Прежде всего, что касается красоты, порядка и совершен­ства в произведениях искусства, то нужно согласиться, что их красота и совершенство с необходимостью доказывают суще­ствование, силу, могущество, мудрость, ловкость и т. д. ма­стера, который их сделал, потому что ясно, что они не могли бы сами сделаться такими, если бы не приложил к ним руку какой-нибудь искусный мастер. Но с такою же необходимостью надо признать, что красота, порядок и совершенство, которые естественным образом обнаруживаются в произведениях приро­ды, т. е. в произведениях мира, нисколько не являют собой и не доказывают существования, а следовательно, и могущества или мудрости какого-нибудь иного мастера или мастерицы, кроме самой природы, которая создает все, что только можно видеть самого прекрасного и самого дивного. Ибо в конце концов, что бы там ни говорили наши богопоклонники, они безусловно должны признать одно из двух: либо бесконечные совершенства, которые они приписывают своему богу, показы­вают, что он сам был создан кем-то другим, либо приписывае­мые ему совершенства этого не доказывают. Если они скажут,


что бесконечные совершенства, которыми они наделяют своего бога, доказывают, что он сам был создан кем-то другим, то на этом основании им придется далее утверждать, что бесконеч­ное совершенство этого другого доказывает также, что он соз­дан еще кем-то другим, тот еще'кем-то и т. д., восходя от при­чины к причине и от богов к богам до бесконечности, а это было бы совершенно смешно и нелепо и этого не хотели бы утверждать наши богопоклонники (II, стр. 300—302).

Я хорошо знаю, что не легко представить себе, что застав­ляет материю двигаться, что заставляет ее двигаться тем или иным образом, с той или иной силой или скоростью. Я не могу понять возникновение и действенное начало этого движения, признаюсь в этом. Но я не вижу, однако, никакого препят­ствия и никакой нелепости в том, чтобы приписывать это самой материи. Я не вижу, чтобы можно было найти в этом какой-нибудь абсурд, и даже сторонники противоположной си­стемы не могли бы найти его. Они могут возразить лишь, что тела, большие либо малые, не имеют в самих себе силы дви­гаться, потому что, говорят они, нет никакой необходимой связи между их представлением о телах и их представлением о движении. Но, конечно, это ничего не доказывает, ибо даже если бы не видно было никакой необходимой связи между представлением о теле и о движущей силе, то из этого еще не следует, чтобы такой связи не было. Незнание природы ка­кой-нибудь вещи нисколько пе доказывает, что этой вещи не существует, но нелепости и явные противоречия, которые с неизбежностью вытекают из положенного в основу ложного начала, — убедительное доказательство ложности этого начала. Итак, невозможность представить себе и доказать разумными доводами, что материя сама в себе обладает силой двигаться, не есть доказательство, что она этой силы не имеет; напротив, нелепости и явные противоречия, которые вытекают из гипо­тезы сотворения мира, как я уже сказал, являются убедитель­ными доказательствами ложности этой гипотезы. И так как несомненно, что материя движется и никто не может этого отрицать или в этом сомневаться, если только не стать завзя­тым пирронистом, то отсюда с необходимостью следует, что материя в самой себе имеет свое существование и свое дви­жение или же получила то и другое из какого-нибудь другого источника [...]. Итак, она имеет в самой себе свое существова­ние и свое движение, и, следовательно, нет необходимости искать вне ее принцип ее существования и ее движения (II, стр. 313-314).

[...] Следует сказать относительно мнимой духовности души, что, если бы душа была духовной, как это утверждают наши христопоклонники, у нее не было бы ни тела, ни частей, ни формы, ни облика, ни протяжения и, следовательно, она не представляла бы собой ничего реального," ничего, субстанцио­нального. Но душа есть нечто реальное и субстанциональное, так как она одушевляет тело и сообщает ему силу и движе­ние; ибо нельзя сказать, что ничто или нечто несуществующее


одушевляет тело и сообщает ему силу и движение. Стало быть, душа есть нечто реальное и субстанциональное, и, следователь­но, она должна быть телом и материей, должна иметь протя­жение, потому что ничто реальное и субстанциональное не мо­жет быть без тела и протяжения. Очевидное доказательство этого заключается в том, что невозможно составить себе ника­кого представления о существе, которое совершенно не имело бы тела или материи и протяжения (III, стр. 246).

Точно так же жизнь и смерть, красота и уродство, здо­ровье и болезнь, сила и слабость живых тел суть лишь модусы, или модификации, материи, равно как и протяжения (III, стр. 262).

Итак, можно считать бесспорно твердо и верно установлен­ным, что, хотя наши мысли, наши познания и наши ощущения не имеют ни круглой, ни четырехугольной формы, неделимы в длину или в ширину, тем не менее они всецело лишь видо­изменения материи; следовательно, наша душа представляет собою лишь более тонкую и более подвижную материю в нас сравнительно с другой, более грубой материей, которая состав­ляет члены и видимые части нашего тела. Таким образом, ясно и очевидно, если сколько-нибудь вникнуть в дело, что наша душа не является ни духовной, ни бессмертной, как об этом толкуют наши картезианцы. Если спросить, что становится с этой подвижной и тонкой материей в момент смерти, то можно не колеблясь сказать, что она моментально рассеивается и растворяется в воздухе, как легкий пар и легкий выдох или приблизительно так же, как пламя свечи незаметно угасает само собою за истощением того горючего материала, которым оно питается (III, стр. 277—278).

МОНТЕСКЬЕ

Шарль-Луи Монтескье (1689—1755) — французский фило­соф-просветитель, политический мыслитель, историк и право­вед, писатель. Родился в семье знатного дворянина. Занимался изучением искусства, а также наук естественных и обществен­ных. Сотрудничал в «Энциклопедии», возглавлявшейся Дидро. Среди произведений Монтескье — «Размышления о причинах величия и падения римлян» (1734), «Опыт о вкусе в произве­дениях природы и искусства» (напечатана в «Энциклопедии»). Наиболее фундаментальный и знаменитый труд Монтескье — «О духе законов» (1748). Публикуемые ниже отрывки из него подобраны В. Н. Кузнецовым по «Избранным произведениям» . Монтескье (M., 195S).

О ДУХЕ ЗАКОНОВ

[...] Я начал с изучения людей и нашел, что все бес­конечное разнообразие их законов и нравов не вызвано единственно произволом их фантазии.


Я установил общие начала и увидел, что частные случаи как бы сами собою подчиняются им, что исто­рия каждого народа вытекает из них как следствие и всякий частный закон связан с другим законом или зависит от другого, более общего закона.

Обратившись к древности, я постарался усвоить дух ее, чтобы случаи, существенно различные, не при­нимать за сходные и не просмотреть различий между теми, которые кажутся сходными.

Принципы свои я вывел не из своих предрассуд­ков, а из самой природы вещей.

Нельзя относиться безразлично к делу просвещения народа. Предрассудки, присущие органам управления, были первоначально предрассудками народа. Во вре­мена невежества люди не ведают сомнений, даже когда творят величайшее зло, а в эпоху просвещения они тре­пещут даже при совершении величайшего блага. [...] Я счел бы себя счастливейшим из смертных, если бы мог излечить людей от свойственных им предрассуд­ков. Предрассудками я называю не то, что мешает нам познавать те или иные вещи, а то, что мешает нам по­знать самих себя.

Стремясь просветить людей, мы всего более можем прилагать к делу ту общую добродетель, в которой за­ключается любовь к человечеству. Человек — это суще­ство столь гибкое и в общественном быту своем, столь восприимчивое к мнениям и впечатлениям других лю­дей — одинаково способен и понять свою собственную природу, когда ему показывают ее, и утратить даже всякое представление о ней, когда ее скрывают от него

(стр. 159-161).

Законы в самом широком значении этого слова суть необходимые отношения, вытекающие из природы ве­щей; в этом смысле все, что существует, имеет свои законы: они есть и у божества, и у мира материального, и у существ сверхчеловеческого разума, и у животных,

и у человека.

Те, которые говорят, что все видимые нами в мире явления произведены слепою судьбою, утверждают ве­ликую нелепость, так как что может быть нелепее сле­пой судьбы, создавшей разумные существа?


Итак, есть первоначаль­ный разум; законы же — это отношения, существу­ющие между ним и раз­личными существами, и взаимные отношения этих различных существ.

Бог относится к миру как создатель и охрани­тель; он творит по тем же законам, по которым охра­няет; он действует по этим законам, потому что знает их; он знает их, потому что создал их, и он создал их, потому что они соот­ветствуют его мудрости и могуществу.

Непрерывное существование мира, образованного движением материи и лишенного разума, приводит к заключению, что все его движения совершаются по не­изменным законам, и какой бы иной мир мы себе ни вообразили вместо существующего, он все равно должен был бы или подчиниться неизменным правилам, или разрушиться.

Таким. образом, дело творения, кажущееся актом произвола,-предполагает ряд правил, столь же неизбеж­ных, как рок атеистов. Было бы нелепо думать, что творец мог бы управлять миром и помимо этих правил, так как без них не было бы самого мира.

Эти правила — неизменно установленные отноше­ния. Так, все движения и взаимодействия двух дви­жущихся тел воспринимаются, возрастают, замедля­ются и прекращаются согласно отношениям между массами и скоростями этих тел; в каждом различии есть единообразие и в каждом изменении — постоян­ство.

Единичные разумные существа могут сами для себя создавать законы, но у них есть также и такие законы, которые не ими созданы. Прежде чем стать действи­тельными, разумные существа были возможны, следо-

. 538


вательно, возможны были отношения между ними, воз­можны поэтому и законы. Законам, созданным людь­ми, должна была предшествовать возможность справед­ливых отношений. [...]

Итак, надо признать, что отношения справедливо­сти предшествуют установившему их положительному закону. Так, например, если существует общество лю­дей, то справедливо, чтобы люди подчинялись законам этого общества [...].

Но мир разумных существ далеко еще не управ­ляется с таким совершенством, как мир физический, так как хотя у него и есть законы, по своей природе неизменные, он не следует им с тем постоянством, с ко­торым физический' мир следует своим законам. При­чина этого в том, что отдельные разумные существа по своей природе ограничены и потому способны заблуж­даться и что, с другой стороны, им свойственно по са­мой их природе действовать по собственным побужде­ниям. Поэтому они не соблюдают неизменно своих первоначальных законов, и даже тем законам, кото­рые они создают сами для себя, они подчиняются не

всегда.

Неизвестно, .находятся ли животные под управле­нием общих или каких-нибудь особенных законов дви­жения. Как бы то ни было, они не. связаны с богом бо­лее близкими отношениями, чем остальной материаль­ный мир; способность же чувствовать служит им лишь для их отношений друг к другу, к другим существам и к самим себе.

В свойственном им влечении к наслаждению каж­дое из них находит средство для охраны своего отдель­ного бытия, и это же влечение служит им для сохране­ния рода. Они имеют естественные законы, потому что соединены способностью чувствовать и не имеют зако­нов положительных, потому что не соединены способ­ностью познавать. Но они не следуют неизменно и своим естественным законам; растения, у которых мы не замечаем ни чувства, ни сознания, лучше их сле­дуют последним. [...]

Как существо физическое, человек подобно всем другим телам управляется неизменными законами; как


существо, одаренное умом, он беспрестанно нарушает законы, установленные богом, и изменяет те, которые сам установил. Он должен руководить собою, и, однако, он существо ограниченное; как всякое смертное разум­ное существо, он становится жертвою неведения и за­блуждения и нередко утрачивает и те слабые познания, которые .ему уже удалось приобрести, а как существо чувствующее, он находится во власти тысячи страстей. Такое существо способно ежеминутно забывать своего создателя — и бог напоминает ему о себе в заветах ре­лигии; такое существо способно ежеминутно забывать самого себя — и философы направляют его законами морали; созданный для жизни в обществе, он способен забывать своих ближних — и законодатели призывают его к исполнению своих обязанностей посредством по­литических и гражданских законов.

Всем этим законам предшествуют законы природы, названные так' потому, что они вытекают единственно из устройства нашего существа. Чтобы основательно познакомиться с ними, надо рассмотреть человека во время, предшествовавшее образованию общества. За­коны, по которым он жил в том состоянии, и будут за­конами природы. [...]

Как только люди соединяются в обществе, они утра­чивают сознание своей слабости, существовавшее между ними равенство исчезает, и начинается война. Каждое отдельное общество начинает сознавать свою силу — отсюда состояние войны между народами. Отдельные лица в каждом обществе начинают ощущать свою силу и пытаются обратить в свою пользу главные выгоды этого общества — отсюда война между отдельными ли­цами.

Появление этих двух видов войны побуждает уста­новить законы между людьми. Как жители планеты, размеры которой делают необходимым существование на ней многих различных народов, люди имеют законы, определяющие отношения между этими народами: это международное право. Как существа, живущие в обще­стве, -существование которого нуждается в охране, они имеют законы, определяющие отношения между прави­телями и управляемыми: это право политическое, Есть


у них еще законы, коими определяются отношения всех граждан между собою: это право гражданское. [...]

Закон, говоря вообще, есть человеческий разум, по­скольку он управляет всеми народами земли; а поли­тические и гражданские законы каждого народа дол­жны быть не более как частными случаями приложе­ния этого разума.

Эти законы должны находиться в таком тесном соот­ветствии со свойствами народа, для которого они уста­новлены, что только в чрезвычайно редких случаях за­коны одного народа могут оказаться пригодными и для другого народа.

Необходимо, чтобы законы соответствовали природе и принципам установленного или установляемого пра­вительства, имеют ли они целью устройство его, что составляет задачу политических законов, или только поддержание его существования, что составляет задачу гражданских законов.

Они должны соответствовать физическим свойствам страны, ее климату — холодному, жаркому или умерен­ному, качествам почвы, ее положению, размерам, об­разу жизни ее народов — земледельцев, охотников или пастухов, степени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, бо­гатству, численности, торговле, нравам и обычаям; на­конец, они связаны между собой и обусловлены обстоя­тельствами своего возникновения, целями законодателя, порядком вещей, на котором они утверждаются. Их нужно рассмотреть со всех этих точек зрения.

Это именно я и предполагаю сделать в настоящей книге. В ней будут исследованы все эти отношения; совокупность их образует то, что называется Духом за­конов. [...]

Есть три образа правления: республиканский, мо­нархический и деспотический. [...]

Республиканское правление — это то, при котором верховная власть находится в руках или всего народа, или части его; монархическое — при котором управляет один человек, но посредством установленных неизмен­ных законов; между тем как в деспотическом все вне всяких законов и правил движется волей и произволом


одного лица (стр. 163—169). В монархиях политика со-вершает великие дела при минимальном участии добро­детелей, подобно тому как самые лучшие 'машины со­вершают свою работу при помощи минимума колес и движений. Такое государство существует независимо от любви к отечеству, от стремления к истинной славе, от самоотвержения, от способности жертвовать самым дорогим и от всех героических добродетелей, которые мы находим у древних и о которых знаем только по рассказам.

Законы заменяют здесь все эти добродетели, став­шие ненужными; государство освобождает всех от них: всякое действие, не производящее шума, там в некото­ром смысле остается без последствий (стр. 182).

Честь, т. е. предрассудки каждого лица и каждого положения, заменяет в нем, [монархическом правле­нии], политическую добродетель, о которой я говорю выше, и всюду ее представляет. Честь может там вдох­новлять людей на самые прекрасные деяния и в соеди­нении cf силою законов вести их к целям правительства не хуже самой добродетели (стр. 183).

Как для республики нужна добродетель, а для мо­нархии честь, так для деспотического правительства нужен страх. В добродетели оно не нуждается, а честь была бы для него опасна (стр. 185).

[...] Политическая свобода состоит совсем не в том, чтобы делать то, что хочется. В государстве, т. е. в об­ществе, где есть законы, свобода может заключаться лишь в том, чтобы иметь возможность делать то, чего должно хотеть, и не быть принуждаемым делать то, чего не должно хотеть.

Необходимо уяснить себе, что такое свобода · и что такое независимость. Свобода есть право делать все, что дозволено законами/Если бы гражданин мог делать то, что этими законами запрещается, то у него не было бы свободы, так как то же самое могли бы делать и прочие граждане (стр. 288—289).

Если справедливо, что характер ума и страсти серд­ца чрезвычайно различны в различных климатах, то законы должны соответствовать и различию этих стра­стей, и различию этих характеров. [...]


Холодный воздух производит сжатие окончаний внешних волокон нашего тела, отчего напряжение их увеличивается и усиливается приток крови от конеч­ностей к сердцу. Он вызывает сокращение этих мышц и таким образом еще более увеличивает их силу. На­оборот, теплый воздух ослабляет наружные волокна, растягивает их и, следовательно, уменьшает их силу и упругость.

Поэтому в холодных климатах люди крепче. Дея­тельность сердца и реакция окончаний волокон там со­вершаются лучше, жидкости находятся в большем рав­новесии, кровь энергичнее стремится к сердцу, и сердце в свою очередь обладает большей силой. Эта большая сила должна иметь немало последствий, каковы, напри­мер, большее доверие к самому себе, т. е. большее му­жество, большее сознание своего превосходства, т. е. меньшее желание мстить, большая уверенность в своей безопасности, т. е. больше прямоты, меньше подозри­тельности, политиканства и хитрости. Поставьте чело­века в жаркое замкнутое помещение, и он по вышеука­занным причинам ощутит очень сильное расслабление сердца. И если бы при таких обстоятельствах ему пред­ложили совершить какой-нибудь отважный поступок, то, полагаю, он выказал бы очень мало расположения к этому. Расслабление лишит его душевной бодрости, он будет бояться всего, потому что будет чувствовать себя ни к чему не способным. Народы жарких клима­тов робки, как старики; народы холодных климатов отважны, как юноши (стр. 350).

В южных странах организм нежный, слабый, но чув­ствительный, предается любви, которая беспрерывно зарождается и удовлетворяется в гареме, а при более независимом положении женщин связана со множест­вом опасностей. В северных странах организм здоро­вый, крепко сложенный, но тяжеловесный, находит удовольствие во всякой деятельности, которая может расшевелить душу: в охоте, странствованиях, войне и вине. В северном климате вы увидите людей, у которых мало пороков, немало добродетелей и много искренно­сти и прямодушия. По мере приближения к югу вы как бы удаляетесь от самой моралистам вместе с усиле-


нием страстей умножаются преступления, и каждый старается превзойти других во всем, что может благо­приятствовать этим страстям. В странах умеренного климата вы увидите народы, непостоянные в своем по­ведении и даже в своих пороках и добродетелях, так как недостаточно определенные свойства этого климата не в состоянии дать им устойчивость.

В климате чрезмерно жарком тело совершенно ли­шается силы. Тогда расслабление тела переходит на душу: такой человек ко всему равнодушен, не любопы­тен, не способен ни на какой благородный подвиг, ни на какое проявление великодушия, все его склонности приобретают пассивный характер, лень становится сча­стьем, там предпочитают переносить наказания, чем принуждать себя к деятельности духа, и рабство ка­жется более легким, чем усилия разума, необходимые для того, чтобы самому управлять собою (стр.352—353).









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.