Сдам Сам

ПОЛЕЗНОЕ


КАТЕГОРИИ







СЕМЬ ЧЕЛОВЕК И ЧЕТЫРНАДЦАТЬ МНЕНИЙ





 

7 октября 1989 года.

 

Был у Кагановича. В 17 часов приехал к нему. Ему 96-й год.

Выглядит неплохо. Серая рубаха навыпуск – наподобие френча.

Те же костыли.

Рассказал ему новый анекдот.

Вопрос.

Что нужно для того, чтобы выйти из партии?

Ответ.

Три рекомендации от беспартийных.

Каганович тут же спросил: – А что нужно для того, чтобы восстановиться в партии?

Лазарь Моисеевич рассказал, как его в 1925 году посылали работать на Украину:

– Я был у Фрунзе. Он мне говорит: «Я очень боюсь за вас. Я хорошо знаю Украину. Вы человек способный, они вас там съедят.

Я Сталину это рассказал. Он говорит: – Ничего они вас не съедят. У них в Украинском Политбюро семь человек и четырнадцать мнений.

– Как же так, товарищ Сталин, семь человек и четырнадцать мнений?

– Сначала один расходится с другим, а потом расходится с самим собой, – ответил Сталин.

– То же самое у нас в Союзе писателей, – заметил я.

– Карпов как?

– Старается всех примирить.

Говорим о Бондареве, его объединении «Единство», о Распутине, Солоухине, Адамовиче…

– Ленин уже плохой. В Ярославле молодой поэт выпустил сборник стихов на свои деньги, там есть такие строки:

В мавзолее лежит людоед.

Или строка:

Коммунизм – это есть соловецкая власть

Плюс, когда всем все до лампочки.

Или:

На подсолнечном Марксе.

– Видите, – говорит Каганович, – Ленин еще в восемнадцатом году написал статью о том, что эсэровского у нас много.

– Говорят, не надо было коллективизировать сельское хозяйство. Сталин, Молотов, Каганович – негодяи.

– А есть те, кто противостоит?

– Есть. Но многие боятся вылазить. Положительное о Сталине – нельзя. Дескать, это безнравственно. Принес в «Москву» очерк о Молотове, Алексеев говорит: – Давай подождем, когда народ поумнеет.



 

 

Я ЗНАЛ БАЖАНОВА

– Печатают в «Огоньке» Бажанова, – говорит Каганович. – Я знал Бажанова. Он у меня работал в орготделе ЦК, потом перешел в секретариат Сталина… Он пишет о себе: секретарь Политбюро. Это вранье. Технический секретарь, записывающий… В двадцать восьмом году бежал. Он троцкист, видимо, был. А потом стал белым. Способный парень был. Но жуликоватый. Он в годы Отечественной войны хотел организовать отряд белых, тысячу человек против нас, перейти границу, создать вокруг себя армию против России. Сейчас именно такие бажановы и в моде. Сейчас это герой нашего времени.

Разговор зашел о Ельцине.

– Вы слышали его выступление в Америке? Человек заявляет: я, когда облетел вокруг статуи Свободы, стал свободным. Дескать, лучше капитализма ничего не придумаешь…

– Что-то будет в стране, – говорю я. – Могут военные придти к власти…

– Ленин говорил, – отвечает Каганович, – что если мы проморгаем, если мы не научимся работать, если мы не будем побеждать спекулянта, а спекулянт будет нас побеждать, то можно проиграть…

Это завещание нам.

– Сейчас упирают на статью Ленина «О кооперации», что он якобы пересмотрел свои взгляды на социализм.

 

 

ЭКОНОМИЧЕСКИ, НО НЕ ПОЛИТИЧЕСКИ

– Это вранье, – утверждает Каганович. – У Ленина сказано, во-первых: кооперация плюс советская власть, власть рабочих, заводы и фабрики наши, кооперация, при этом условии можно построить социализм. Значит, нужна рабочая власть, то есть, диктатура пролетариата. Мы отступаем. Мы не отдадим ни одной капли наших завоеваний. И еще он говорил: вы, меньшевики и эсеры, вы ставите нам палки в колеса, мы вас предупреждаем, если вы будете мешать нам строить социализм, если будете враждебны нам, мы вас поставим к стенке!

– Хрущев говорит, что спросили у Молотова, Кагановича и Ворошилова на двадцать втором съезде: вы за реабилитацию Тухачевского? Они ответили: да, мы за. Тогда, мол, когда же вы были правы – тогда или сейчас? Это было?

 

 

ХРУЩЕВ ГОВОРИТ НЕПРАВДУ

– Вранье. Это вранье чистейшее. С Хрущевым такого разговора не было. И он, между прочим, именно Хрущев, когда было дело Якира и других, он выступал с речами на Украине и говорил: – Это враги народа! Мы их расстреляли и расстреляем всех других врагов народа! – Он же выступал с речами: – Прикончим врагов народа!

Их реабилитировали после нас.

– А как вы ему разрешили этот доклад читать?

– Президиум ЦК вынес решение создать комиссию, которая бы разобралась во всех делах по репрессиям. Было много заявлений от арестованных о политической амнистии. Комиссию создали, чтобы она разобралась и доложила Президиуму. В комиссии был Поспелов и другие. Комиссия разбиралась, выезжала на места, составила доклад, доложила Президиуму. Президиум начал анализировать и вынес решение: после съезда собрать пленум ЦК и на нем заслушать доклад комиссии. И сделать потом политические выводы. Оценить то, что было.

Когда был Двадцатый съезд партии, в проект отчета ЦК, представленный Хрущевым, предложили поправки. Некоторые наши поправки были приняты, некоторые – нет. Я возражал против того, что не хотели писать, что борьба рабочих продолжается, допускаются парламентские формы. Молотов поддержал. Это было принято, записано. Другие поправочки были. Но о Сталине там было – завоевания. Индустриализация, коллективизация сельского хозяйства, культурная революция и так далее. То, что было при Сталине. Были ошибки, но… ЦК утвердил отчет. Большинство Президиума ЦК, мы шли за единство, чтобы у нас на съезде не было раскола. И Молотов, и я, и Ворошилов, и другие товарищи, мы шли за единство партии. И Хрущев в отчетном докладе это сделал.

 

 

ДОКЛАД НА XX СЪЕЗДЕ

Даже, по-моему, после выборов это было, или до… В Кулуарной комнате съезда, куда мы обычно выходили, собрали вдруг Президиум ЦК – кто стоя, кто сидя – комната маленькая. Раздали нам красные книжки.

Хрущев сказал: – Надо выступить на съезде.

Мы говорим, что условились на пленуме ЦК – после съезда, в спокойной обстановке выработаем резолюцию. Съезд уже кончился. Мы выступали с речами едиными, мирно, без раскола.

– Надо сейчас, – говорит Хрущев. Полистали, посмотрели, даже, как следует, не прочитали, не успели. А съезд ждет. Перерыв сделали. На пятнадцать минут. Мы идем заседать – заседание комиссии Поспелова.

Хрущев потом написал: предложили, чтобы я сделал доклад. Это он врет. Он сам сказал: – Я сделаю доклад. – Возражали. Возражал я, Молотов, Ворошилов. Не скажу, чтобы мы активно выступили против… Невозможно было. Факты были, факты есть, съезд ждет. Это он неправду пишет, что Молотов и Ворошилов не возражали, а Каганович возражал. Но активно не решились, невозможно это. Может, это ошибка наша была. Расколоть съезд не хотели. Из-за стремления к единству мы не хотели расколоть съезд. Я вам честно рассказал, как было дело. Я активней возражал, чем они. Мы трое выступили.

– Как вы считаете, правильно расстреляли Тухачевского и военных или они были невиновны?

 

 

ТУХАЧЕВСКИЙ МОГ ПРЕТЕНДОВАТЬ…

– Вопрос состоит в том, что мы все были под властью идей наступления на Советскую власть. Фашизм наступает. Фашизм ведет антикоммунистическую линию. Еще были во власти того, что борьба идет внутри страны, и борьба эта может кончиться восстанием, гражданской войной. Так оно и было бы. Так и было бы.

И фашизм победил бы наверняка, потому что раскол бы внесла гражданская война. Далее. Были политические группировки – правая и троцкистская. Троцкий имел корни в армии. Правые имели корни в армии своей политикой правокулацкой. И в армии, конечно, были настроения антипартийного порядка.

И все-таки какая-то группировка командного состава была. Не могла не быть. Она была. Вся эта верхушка в Германии проходила учебу, была связана с немцами. Мы получили сведения, у Сталина были данные, что у нас есть связанная с фашистами группа. Называли Тухачевского и Якира. Тухачевский когда-то был в плену в Германии и бежал из плена. Есть какая-то группировка. Что многие из них носили у себя в портфеле жезл Наполеона – это несомненно. Тухачевский был, по всем данным, бонапартистских настроений. Способный человек. Мог претендовать.

– Вы, наверно, знали Якира по Украине…

– Я из этого секрета не делаю. Дело было так: я с Якиром дружил. Он был моим другом. Я к нему очень хорошо относился в последние годы. В первые годы я к нему относился подозрительно. В двадцать пятом году меня послали генеральным секретарем ЦК Украины. На Украине были Петровский, Фрунзе, Раковский… Я тогда молодым был. Мне трудно было. Освободилось место командующего Украинским военным округом. На Украине тогда поднимали голову троцкисты, рабочая оппозиция и зиновьевцы.

В ЦК Украины большие колебания были, Квиринг был секретарем, старый большевик, хороший человек. В шестнадцатом году его жена приехала в Екатеринослав из-за границы, Ленин ее послал. Я ее знал. Квиринг колебался, Петровский колебался, решили туда послать Кагановича. И я поехал, повел борьбу за спасение организации на платформе ЦК. Они присылали ко мне своих людей, пробовали меня.

Предложили Якира на округ. Я Якира знаю. Проявлял колебания троцкистские. Поэтому, если мы его возьмем командующим округом… Я написал Сталину. Сталин мне прислал большое письмо, в котором писал: «Якира мы знаем. Фрунзе его особенно знает. И ручается за него. Я прошу вас не отказываться от него». Это предисловие.

В тридцать седьмом году, когда было дело Тухачевского и Якира, меня вызвали в ЦК. Там Ворошилов, Калинин, Молотов. Сталин меня спрашивает: – Как вы относитесь к Якиру? – Я говорю: – Я – хорошо. – Что же это – хорошо? – Я знаю его как крепкого командира.

Я говорю: – Вы, товарищ Сталин, хорошо помните, что я возражал против Якира в двадцать пятом году, и вы мне писали письмо, в котором просили принять Якира командующим, и что Фрунзе за него ручается. Вы знаете, как я отношусь к вашему слову. Я ему поверил, бывал у него на военном совете, он бывал у меня. Я ему доверял.

Сталин так посмотрел: – Верно, верно. Я писал письмо. Вопрос исчерпан.

Где данные для реабилитации?

– Сейчас пишут, что документы, на основании которых их репрессировали, были фальшивыми, их подбросила разведка…

– Это еще вопрос, – говорит Каганович. – Я не имею данных, на основании которых их реабилитировали. Я не имею данных. Однако, все теперь им кланяются! Приветствуют! Это не так просто, как изображается дело. Пишут вранье.

 

 

ХРАМ ХРИСТА

– А как насчет храма Христа Спасителя?

– Были предложения снести дом Коминтерна на Манежной площади, возле Кремля, взорвать, – говорит Каганович. – Но слишком близко. Потом Калинин сказал, что есть мнение архитекторов – строить Дворец Советов на месте храма Христа Спасителя. Это было предложение АСА – Союз архитекторов так назывался. Еще в двадцать втором, двадцать третьем, двадцать четвертом годах Щусев и Жолтовский предлагали поставить Дворец Советов на месте храма Христа Спасителя, говорили, что храм не представляет художественной ценности. Даже в старину так считали.

Другая ценность – что народ собирал деньги. Но даже Щусев и тот не возражал, говорил, что храм бездарный. Представляли проект именно на это место. Я же предлагал на Воробьевых горах. Когда проявились мнения, решили, что идея Щусева хороша – недалеко от Кремля, на берегу Москвы-реки, место хорошее. Я лично сомневался. Скажу откровенно: я никогда не руководствовался в своей работе национальными мотивами. Я интернационалист. Я исходил из того, что это решение вызовет прилив антисемитизма. Поэтому я и сомневался и высказывал сомнения.

Сталин сразу не решился принять это предложение. Он выявлял мнения, колебался. Говорят, Киров это тоже поддержал. Я этого не знаю. Когда составили план, подписали: Сталин, Молотов, Каганович, Калинин, Булганин.

– Что означали эти подписи? Взорвать храм?

– Построить Дворец Советов на этом месте. Когда мы выходили, Киров, Орджоникидзе и я, я говорю: – Ну хорошо, все черносотенцы эту историю в первую очередь свалят на меня!

Киров хлопнул меня по плечу: – Эх ты! Я и не думал, что ты такой трусливый! Волков бояться – в лес не ходить! Волков нечего бояться!

– А когда взрывали храм, ты даже не знал! – говорит Мая Лазаревна, – Я это помню хорошо. Ему не сказали, – обращается она ко мне.

– Говорят, что вы сами взрывали, – замечаю я.

– Ерунда, – отвечает Каганович.

– Прямо с трибуны Дома литераторов было сказано: Каганович нажал рычаг и сказал: «Задерем подол матушке-России!»

– Я даже не знал про то, что связано с командой… [М.Л. Каганович сообщила мне, что отец даже написал ей письмо, опровергающее подобные слухи. «В день, когда взрывали храм, папы даже не было в Москве», – говорит она. ]

– Зря, конечно, это сделали.

– Зря, зря, – соглашается Каганович.

– Видите, что из этого получается?

– Я это знал. Я был против этого дела. Не потому что такой уж святой… А просто я знал… Чем это кончится.

– Настроение было другое. Борьба с религией?

 

 

ВЗОРВАЛИ СУХАРЕВУ БАШНЮ…

– Пишут: в Москве взорвали Сухареву башню. Она была очень ветхая. Машин вокруг нее! Сплошной поток… Каждый день душат по десять человек. Но я сопротивлялся ее сносу. Пришел на собрание архитекторов. Взял с собой Щусева, Жолтовского, Фомичева и других и поехали к Сухаревой башне.

Поднялись на нее, осмотрели все кругом и пришли к заключению, что демонтировать ее не резонно, а сделать вокруг нее движение – надо разрушить все вокруг, в том числе больницу Склифосовского, которая имеет особую ценность как архитектурный памятник старины, поэтому предложили тоннель сделать.

Потом выяснилось, если сделать тоннель, то сама башня Сухарева не выдержит его, и, во-первых, это огромный въезд и огромный выезд – у нас для этого сил нет. И разрушение домов вокруг, и сооружение тоннеля, таким образом, исключается. Поэтому решили разрушить.

– Мнение такое: Сталин – грузин, Каганович – еврей, вот они и разрушили все русские памятники.

– Удобно придраться. Говорят, что и Страстной монастырь я взрывал, а монастырь был взорван через два года после того, как я из Москвы ушел.

– Сейчас метод такой: любое вранье бросать в народ, а потом пусть опровергают! Пишут, что Сталин был агентом царской охранки.

– Это же сволочь пишет! – возмущается Каганович. – Еще и подписывается. Ученый… Это же наглецы! Ленина обвиняют…

 

 

ЖЕНА СТАЛИНА

– А про вас говорили, – обращаюсь я к Мае Лазаревне, – что вы были женой Сталина.

– Мне было пятнадцать лет, и я ужасно боялась, как бы сам Сталин про эти слухи не узнал, как бы до него не дошло, – говорит Мая Лазаревна.

– Американцы писали, будто моя сестра была женой Сталина, – говорит Каганович.

– Или племянница?

– Сестра. А у меня единственная сестра старше меня, она в двадцать четвертом году умерла. (Как известно, жена Сталина Н. С. Аллилуева ушла из жизни в 1932 г. – Ф. Ч .). Как говорят, бреши, бреши, что-нибудь останется. Я-то знаю все. Эта сплетня давно ходит, писала заграничная пресса, Литвинов опровергал.

(Эта сплетня была весьма живучей. Главный маршал авиации А. Е. Голованов рассказывал мне про генерал-полковника Ермаченко, который женился на молодой, а старая жена по сложившейся традиции пожаловалась в политотдел. Когда генерала вызвали для разбора, он вспылил: – Сталину можно, а мне нельзя?

«А ходили слухи – абсолютная чепуха! – что после смерти Аллилуевой Сталин женился на дочери Кагановича», – смеялся Александр Евгеньевич.

Генерала Ермаченко за его слова разжаловали, и Голованов принял участие в его судьбе, устроив начальником аэропорта Быково. А при удобном случае рассказал о нем Сталину. Тот возмутился и велел восстановить его в звании и должности.

Государство без гласности стало Страной Слухов, Сплетен, Россказней. – Ф. Ч.)

– Но и в последнее время, когда гласностью, казалось бы, объелись, появилась другая версия, будто Сталин женился на Мае Лазаревне не после смерти Аллилуевой, когда Мая была еще пионеркой, а в последние годы жизни, и в 1953 году она шла за его гробом, держа за руку девочку, так похожую на диктатора…

– Во-первых, я не шла за его гробом, – говорит Мая Лазаревна, – а во-вторых, посмотрите на мою Юлю – похожа она на Сталина?

…В ноябре 1991 года в «Неделе» появился материал о том, что племянник Кагановича некий С. Каган, проживающий в США, написал книгу о дяде, которого он посетил в 1981 году в Москве. Вскоре издательство «Прогресс» выпустило в русском переводе его книгу «Кремлевский волк».

Однако, родственники Л. М. Кагановича сообщили мне, что никакого такого американского племянника они не знают и у Лазаря Моисеевича сей Каган никогда не был.

Писать книги, конечно, никому не возбраняется, но желательно писать правду. В книге С. Кагана я обнаружил столько ошибок, искажений, нелепицы – от биографии Кагановича до описания его квартиры в Москве, что анализировать творение С. Кагана не собираюсь. «Это не ошибки, а откровенная ложь!» – горячо поправляет меня Мая Лазаревна…

Появилась в израильской газете и статья, написанная другим, уже истинным племянником. Михаил, сын старшего брата Арона, приезжал с сыном из Киева в июле 1991 года и навестил дядю совсем незадолго до его смерти.

До Л. М. Кагановича дошли кое-какие сведения, и он прямо в лоб, как ему и было свойственно всегда, строго спросил племянника:

– А правда, Михаил, что ты собираешься уехать с семьей в Израиль? Это да или нет?

Племянник отрицал, сказав, что приехал с сыном в Москву вручать кубок – сын работал журналистом в спортивной редакции.

На самом же деле они приехали в Москву за визой и вскоре действительно отбыли в Израиль, но дяде об этом уже не суждено было узнать…

Каганович говорил, что имела хождения версия насчет его сестры. С. Каган в книге «Кремлевский волк» пишет о младшей сестре Кагановича Розе, ставшей женой Сталина. Но все дело в том, что сестра была не младшая, а старшая, звали ее не Роза, а Рахиль, и умерла, как уже говорилось, задолго до смерти жены Сталина, оставив пятерых детей…

– Но ходит такой разговор, что был «салон Розы Каганович». Кто она такая? – спрашиваю Лазаря Моисеевича.

– Это глупость. Роза Каганович – племянница, дочь моего брата старшего.

– И чем она знаменита?

– Ничем. Жила в Ростове, а из Ростова после войны переехала в Москву с мужем и сыном и жили здесь всей семьей. Очень плохая двухкомнатная квартира в Доме Советов на Грановского.

– Рассказывают, что собиралось там общество, все повышения оттуда шли по блату…

– Вот видите, какая-то сволочь сочиняет, – отвечает Каганович.

– Мне маршал Голованов рассказывал: «Думаю, что это мне ходу не дают после войны? Пошел в ЦК: скажите напрямую, в чем дело? Почему на меня так косятся? Один откровенно говорит: Александр Евгеньевич, ну зачем вы это сделали, такая карьера, любимец Сталина, самый молодой маршал! Зачем выдали дочку за английского адмирала?» У Голованова четыре дочери. Самой старшей тогда было тринадцать лет. Пустили сплетню, и все ей поверили.

– Говорят, будто я разрушал в Москве ценности, – продолжает Каганович. – Это вранье. Оправдываться я не буду, поскольку не было этого. Со мной ходили и выбирали те дома, которые мешают движению. Памятник первопечатнику у Метрополя должны были снести, он стоял посреди улицы, мешал движению, когда едешь по Лубянскому проезду. Решили проезд перенести куда-то. Я сказал:

– Нет, нельзя куда-то.

Поехали ночью, я запретил сносить. «Здесь наверху стоит домик, поднимем памятник выше». Организовали перенос, перевоз. Я приезжал смотреть, как перевозят.

А памятник Минину и Пожарскому, видите в чем дело, он мешал парадам. Надо было его перенести. Стали место искать. Собирали архитекторов и решили перенести к храму Василия Блаженного. Осмотрели, выдержит ли фундамент? И мы организовали очень сложное перенесение памятника. Укрепили фундамент…

А через месяц будто бы я предлагал взорвать храм Василия Блаженного.

 

 









Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском гугл на сайте:


©2015- 2019 zdamsam.ru Размещенные материалы защищены законодательством РФ.